Единорог

Но чемто он ее зацепил, и как! Что вы, я отговаривать никого из них не отговаривал, ни его, ни ее. У них все так неожиданно сложилось, я даже не ожидал. Какое там отговаривать. Я молиться был готов, чтобы у них все сложилось. Из них странная была пара, но Валерка же любил ее, да и она. Черт, да самые крепкие отношения получаются, когда люди так непохожи.

Воскресенье.

Из дневника Валерии Щукиной. Воскресенье, 2 декабря.

Утро морозное, зимнее, странное. Деревья все покрыты инеем, каждая веточка, стоят тихонько, не шевелясь, словно сделанные из сахара украшения на торт. Небо ясное, молочное, голубоватое с отливом в серину, и на востоке еще видны легкие разводы розового цвета. И меж сахарных деревьев встает небольшой сияющий оранжевый шар.

Дым из дальней трубы поднимается прямо вверх и вбок, снизу дым синий, вверху розовый с синим отсветом. Чем ярче солнце, тем темнее синеют деревья, уже не сахарные, а словно тени на белом полотне. Дым все шире, он расплывается облаком, розовосиним. Пролетают стайкой мелкие птицы, разлетаются в разные стороны и снова собираются вместе. Деревья такие — не тонкие, но четкие и чуть мохнатые. Солнце все выше и заливает все оранжевым сиянием.

Мороз. Воздух замерз. Стремительно пролетает в розовоголубом небе маленькая птица. На балкон сел голубь, напушенный, необычайной коричневобелой окраски. Вот тушка так тушка. Он сидел, пушась все больше и больше, а потом мимо пролетел другой голубь, сизый, и этот, коричневый, встрепенулся и полетел за тем. На деревьях сидят вороны, серые с черным, спокойные как будды. Сидят себе и сидят, не шелохнуться, и глаза у них острые и блестящие, как кинжалы из гематита.

Мороз. Мороз, черт бы его подрал.

Проснулась я сегодня поздно. Я долго лежала, повернувшись на бок, и смотрела на светлую комнату и на иней, затянувший низ окна. Сладкое это было пробуждение, тихое, долголенивое.

Валера, — думала я. Валера. Вот о чем я думала, долгодолго, бесконечно — просто лежала и думала. Была уже половина десятого, до трех не так уж и долго. А потом я вдруг забеспокоилась. Куда он меня поведет? А если ему приспичит прихвастнуть своими деньгами, и он потащит меня в дорогой ресторан? Мне ведь даже надеть нечего. Разве что в маминых вещах чтонибудь поискать. Господи, и косметики у меня совсем нет, помада и та кончилась, а купить — для меня дело долготрудное. Собралась на свидание, называется.

Как странно, как безумно странно. Будто это первое в моей жизни свидание — на первом я и вполовину так не волновалась.

После завтрака я решила сходить в магазин. Вопервых, было уже далеко не ранее утро, а вовторых, у меня хлеб кончился, и молоко было на исходе, и много еще всяких глупостей надо было купить, вроде гречки, муки и сахара.

В шубе я похожа на мишку и двигаюсь соответственно. К тому же я столько накупила, что тащилась елееле. Да и скользко сегодня просто до ужаса. Я шла меж двух домов, и вдруг изза угла вылетел пустой грузовик. Поравнявшись со мной, он резко вильнул в мою сторону. Я шарахнулась. Один из моих пакетов упал. Грузовик проехал очень близко, почти задел мое лицо. Ноги у меня дрожали. Мука и сахар рассыпались по обледеневшему снегу.

Я побежала домой со всех ног, благо, уже недалеко было. Я и не подумала о том, что должна была умереть, я просто испугалась — мгновенным испугом. Так бывает, когда уронишь чашку, и она разлетится на тысячу осколков. До меня только в подъезде дошло, что это не случайность, что меня хотели убить — убить!

Я ворвалась в квартиру, охваченная уже не испугом, а безумной злостью. Мне вдруг пришло в голову, что от папы хотели чегото конкретного, чтото хранилось у него, вещь или документ. Масонская какаято дрянь, и она все еще в квартире, я уверена.

Господи, не собираюсь же я умирать изза чертовых масонских игрищ, пусть даже масоны и правят миром! Нет уж. Пусть забирают все, что хотят, в конце концов, их бредовые идеи не имеют для меня никакого значения.

В общем, я вернулась домой и стала искать. В папином кабинете я почти не бываю, так, убираюсь, да и то раз в месяц. Я никогда не любила бывать здесь. Я думаю порой, будь у меня пьющий отецслесарь и замученная матьуборщица, я в детстве была бы гораздо счастливее. Я любила, конечно, своих родителей, но отстраненной любовью. Я всегда была далеко от них, слишком далеко — словно на другом конце вселенной.

И будь они алкоголиками, их бы не убили.

И я никогда не любила папин кабинет, мрачную комнату, где в одном углу реторты и колбы, а в другом — средневековые манускрипты и чучело совы на шкафу. Я не люблю чучел, мне их до ужаса жалко.

В кабинете оказалось душно и пыльно. Я влезла на стол возле подоконника и открыла форточку, и морозный ароматный воздух хлынул в комнату. В кабинете я лазила часа два.

А потом ктото позвонил в дверь, и я пошла открывать.

Это оказался Валера, хотя не было еще и двенадцати.