Единорог

Валерка то ли на экран смотрел, то ли в окно за телевизором. А я смотрела на Валеру. Искоса, тихонько. В профиль он казался старше. На виске просвечивала синеватая жилка. В общем, бедненький телевизор.

В Валеркином облике есть чтото необычайно чистое, невинное, похожее на невинность листа бумаги, на законченность ясного неба или неподвижной водной глади. Он очень странный, понастоящему странный. Не оченьто он похож на человека, если честно.

Мне хочется коснуться его лица, тонкой бледной кожи. Цвет его кожи такой ровный, каким бывает лишь после наложения тона; в общемто, изза этого Валерка и кажется таким юным. — изза ровнобледной, натянутой кожи. Ресницы у него редкие. С правой стороны, в уголке губ есть маленький шрамик, я только теперь это заметила. Изза этого шрама улыбка у Валерки выходит слегка кривоватой. Я спросила, он сказал, что упал в детстве и порвал угол рта.

В кино мы сегодня так и не попали. Просто гуляли по улицам. Шел тихий снежок. Большую часть времени мы просто молчали. Наверное, это и есть любовь — когда люди настолько разные, что им даже поговорить не о чем, но им все равно хорошо вместе. Больше чем хорошо.

Мы просто ходили, медленно, под руку. В какомто дворе посидели на качелях. Валерка вяло раскачивался, перебирая ногами по снегу. В этом дворе множество было тоненьких невысоких рябинок — не деревья, а макеты деревьев, ейбогу. На снегу полно было опавших красных ягод, они валялись россыпями в сугробах. Валерка достал сигареты, вытряс одну, сунул сбоку в рот. Прикуривал он от немыслимо крутой зажигалки.

Меня эти проявления крутости иногда смешат, иногда охлаждают. Заметив в очередной раз какуюнибудь такую деталь, я заново осознаю, что, в общемто, ничего об этом человеке не знаю. Всякие сведения вроде тех, что он воевал, сидел или в ссоре с родными, — она ведь ничего не значат. Я не знаю, какой он. Мы знакомы всего три дня.

Боже мой, ведь мы, и правда, знакомы три дня! Ну, да, с субботы, а сегодня только понедельник. А тогда, когда мы сидели на качелях, я вдруг подумала, интересно, какой он без одежды. Господи, какая пошлость!

Наверное, у меня какоето отставание в развитии. Я никогда даже представить не могла, что какойто мужчина будет раздевать меня, чтото со мной делать; такие мысли кажутся мне странными и неприятными. Наверное, случись такое со мной, я восприняла бы все как визит к врачу: неприятно и лучше поскорее пережить и забыть.

Во мне нет стыдливости или чегото такого. Может, я просто не чувствовала еще желания. Просто мне вдруг интересно стало, какой он без одежды. Он и одетый то выглядит как мальчик.

Это пошло, пошло, пошло! И так безумно глупо! Я чувствую себя глупой.

Мы там сидели на качелях, и у Валерки зазвонил телефон. Валерка вытащил мобильник, глянул на меня, поднялся и отошел в сторону, к одиноко стоящим тополям… коротко переговорил, поглядывая на меня, вернулся к качелям, на ходу засовывая мобильник в карман. Присел передо мной на корточки.

— Тебе пора? — сказала я.

Он помотал головой, улыбаясь.

— Пойдем, может, мороженного поедим? Ты любишь мороженное? — я кивнула, — Тут какоето кафе открыли, «Баскинроббинс»…

— Валер, — сказала я, может, лучше в стаканчиках и на улице? Я не люблю в кафе.

— А ты любишь мороженное в стаканчиках?

— Я всякое люблю, ив стаканчиках, и эскимо, а еще весовое. Положишь его дома в чашку, зальешь вареньем. Или медом.

— Но ты не любишь ходить в кафе?

— Угу.

— Знаешь, Лер, — сказал он неожиданно, — мне кажется, у тебя были очень странные родители.

— Почему? — спросила я настороженно.

— Ты не ходишь в кафе, не любишь, когда тебе дарят цветы или приглашают куданибудь. Спорю, ты и на дискотеки не ходишь.

— Почему я должна ходить на дискотеки?

— Ну, все же ходят.

— Я не все, — сказала я зло.

— Вотвот. Мне кажется, ты была очень несчастлива с ними.

— Не говори так, — сказала я сухо, про себя поразившись: как верно! Неужели это видно каждому, или это Валерка такой проницательный?

— Извини, — сказал он, протягивая мне руку, — Идем есть мороженное.

Я ухватилась за его руку и поднялась с качелей. Дворами мы вышли к универмагу, с лотка купили два эскимо.

— Лер, — сказал Валерка вдруг, — давай я тебе чтонибудь куплю?

— В смысле?

— Ну, украшение какоенибудь.

— Валер! Хватит со своими деньгами выпендриваться.

— Разве я выпендриваюсь?

— А что ты делаешь?

— Знаешь, — сказал он, я все хотел тебя спросить. Ты ведь не работаешь?

— И что?

— И на что ты живешь? Ведь не на стипендию.

— А меня, между прочим, повышенная.

— Ну, и сколько она твоя повышенная?

Я молчала. Потом сказала тихо:

— Мне осталось коечто от родителей.