Единорог

Если бы он схватил меня и вытряс бы из меня объяснения, я бы сдалась, но он просто стоял и смотрел на меня снизу.

Наверное, он просто растерялся. Не растерялся, когда на нас напали, а когда я вдруг закричала на него — растерялся. Мне кажется, я до самой смерти не забуду, как он смотрел на меня, какое юное, усталое, обреченное было у него лицо. Такое лицо, наверное, было у него, когда его везли в полевой госпиталь — за сотни и сотни километров отсюда, двадцать лет назад.

Я открыла, наконец, дверь. Забежала в квартиру, села на пол в прихожей и разревелась. Боже, я впервые понастоящему поняла, что он может погибнуть — изза меня, рядом со мной. Упаси меня Бог стать девой Вивианой, я не хочу никого губить! Не хочу губить никого, я не роковая дева, не пани Ниниана, мать моя, сгубившая своего мага и губящая свою дочь, я — не они, я всего лишь перепуганная девчонка, которая сидит на полу и плачет, плачет, плачет.

Забился в истерике дверной звонок.

— Лера, открой, — сказал Валерка глухо, — Пожалуйста, Лерка.

Я не шевелилась. Мне казалось, я превратилась в одну из тех ледяных скульптур, которые во множестве вырастают под Новый год по всему городу.

— Лер, пожалуйста. Давай поговорим, Лера.

Слезы текли изпод моих сомкнутых век. Сколько слез! Мне кажется, никогда я не пролью их больше, чем тогда, когда я слушала Валеркин голос изза закрытой двери. Я как Царевнанесмеяна — под один глаз мне серебряное ведерко, под другой золотое. Как ясно я в тот миг понимала, что он, настороженный, странный, бесконечно далекий от меня, всетаки был ко мне привязан. И больно ему было, когда я вдруг попыталась все разорвать, все, что нас связывало. Странная была наша любовь, глупая, слишком доверчивая, но как ясно я чувствовала — его боль и смятение, когда он стоял за закрытой дверью и звал меня. Если б я могла, я бы откликнулась, но я не могла, я онемела, оледенела, окаменела, меня не было и в помине. Только слезы лились по моим щекам.

Долго ли, коротко я так сидела, я не знаю. Я выплакала, кажется, все слезы, что были мне отпущены. Вставала, посмотрела в дверной глазок. Валерка сидел на ступеньках, обхватив колени руками. Меня охватила внутренняя дрожь, дошла до сердца и замерзла. Я открыла дверь.

Валерка поднял голову. Глаз у него совершенно заплыл.

— Уходи, — сказала я.

Он молча смотрел на меня.

— Я вызову милицию, слышишь? Уходи!

Я говорила, а сама поражалась: какое у него спокойное, усталое, отстраненное лицо. Всетаки он очень странный человек, никогда я больше не видела таких лиц, или я просто не с теми людьми общаюсь? С таким скучающеусталоотстраненным лицом бухгалтер подводит итоги года, снайпер ловит свою цель в прицел после долгой ночи ожидания, домохозяйка отжимает последнюю рубашку.

— Ты думаешь, не вызову? Хорошо же! — я бросилась в квартиру.

Номер нашего участка у меня записан в книжке рядом с телефоном. Я свою родную милицию помню и думаю, что они меня тоже не забыли. Во всяком случае, меня выслушали и приняли всерьез, когда я сказала, что меня давно уже преследует какойто человек, и что теперь он сидит у меня под дверью, не давая мне выйти из квартиры. Они даже приехали — минут через сорок. К кому другому не поехали бы, наверное.

Позвонили в дверь, когда я открыла, спросили:

— Это он?

— Да, — сказала я, взглянув в Валеркино усталое лицо.

— Проедемте в отделение, напишите заявление.

Я молча кивнула.

В отделении все пошло наперекосяк. Когда выяснилось, что я Валерку знаю, заявление у меня принять отказались. Валерку отпустили.

Когда мы вышли из отделения, было уже совсем светло. Холод стоял ненормальный, воздух казался стеклянным — понастоящему, просто стеклянным, тронь и разлетится вдребезги. Валерка втянул непокрытую голову в плечи, руки сунул в карманы, весь сгорбился и пошел за мной к остановке. Мы шли какимито дворами, я так давно там не было, что уже и сама забыла, как и куда идти. Я все поглядывала на Валеру, наконец, не выдержала, подошла, натянула на него свою шапку, сама накинула капюшон.

— Не надо, — вяло сказал Валерка.

— Последние мозги хочешь отморозить?

Он усмехнулся — чутьчуть.

На остановке никого не было. Транспорта тоже не было, никакого. В обе стороны тянулась обледенелая пустая улица. Валерка стоял с закрытыми глазами, в моей шапочке с помпоном, дубленка нараспашку.

— Застегнись, — сказала я.

Он поджал губы, скривил тонкий рот, но застегнулся, не стал спорить. Глаз у него почти и не открывался, и к виску краснота сменялась синевой.

Подошел пустой троллейбус с замерзшей кондукторшей в шубе. Мы сели не рядом, но за билет заплатил Валерка. Я все посматривала на Валерку, на глаз его подбитый.

— Что ты смотришь?

— Болит? — спросила шепотом.

Он усмехнулся.