Всем известно, что единорог — существо иного ми-ра и предвещает счастье — об этом говорят оды, труды ис-ториков, биографии знаменитых людей… Даже дети и крестьянки знают, что единорог сулит удачу. Но зверь этот не принадлежит к числу домашних, редко встречается и с трудом поддается описанию. Это не конь или бык, не волк или олень. И поэтому, оказавшись пред единорогом, мы можем его не узнать. Известно, что животное с длинной гривой — это конь, а с рогами — бык. Но каков единорог, мы так и не знаем. Хань Юй...
Добавить в моё избранное
174 мин, 35 сек 7997
Валерка всетаки позвонил. Смешной такой, звонит и говорит:
— Это я. Я тебя разбудил, да?
Если б я о нем не думала в тот момент, я бы его просто не узнала. Да и поздно уже, нормальные люди спят, одна я сижу, дурочка, дневник мучаю.
— Нет, — сказала я, — Не разбудил.
— Лер, четверть второго. Ты что не спишь?
— Я о тебе думаю, — ляпнула я.
— Думаешь, как бы меня отшить завтра?
— Неет. А ты зачем звонишь? Сказать, что ты завтра занят?
Он засмеялся.
— Лер…
— Что?
— Поговори со мной немного, раз уж ты не спишь.
— О чем?
— Все равно. Расскажи чтонибудь. Или стихотворение прочитай.
«Ладно же!» — подумала я и рассказала ему«Окнорозу».
— Круто, — сказал он, — А еще?
И я зачемто, по какойто неведомой причине рассказала ему «Единорога». Сидела с закрытыми глазами и медленно проговаривала вслух эти строки, которые вечно звучат в моем сердце — и это не пустые слова! Порой я думаю: что же видел Рильке, когда писал эти слова, как он мог увидеть ИХ — моих родителей, моих бедных, мертвых родителей, которых сгубила сеть чудес?
Святой поднялся, обронив куски
Молитв, разбившихся о созерцанье:
К нему шел вырвавшийся из преданья
Белесый зверь с глазами, как у лани
Украденной, и полными тоски.
В непринужденном равновесье ног
Мерцала белизна слоновой кости
И белый блеск, скользя по шерсти тек,
А на зверином лбу, как на помосте,
Сиял, как башня в лунном свете, рог
И с каждым шагом выпрямлялся в росте.
Пасть с сероваторозовым пушком
Слегка подсвечивалась белизной
Зубов, обозначавшихся все резче,
И ноздри жадно впитывали зной.
Но взгляда не задерживали вещи:
Он образы метал кругом,
Замкнув весь цикл преданий голубой
С трепетом я ждала, что Валера скажет на это, но он молчал. А потом неведомый, хриплый, странно ломкий старческий голос сказал:
— Святой поднялся, обронив куски молитв, разбившихся о созерцанье. А твой отец, Валерия Станиславовна, был далеко не святой. И не куски молитв он обронил, ее увидев. Как он любил, твою мать, как он ее любил. Но не сумел уберечь, и сам не сумел уберечься. Правда, от союза этого родилась ты. И ты, наверное, не понимаешь, что этот зверь «вырвавшийся из преданья», вырвался оттуда, чтобы погубить твоего отца. Правда, иначе не было бы тебя. Но ведь тебя и так скоро не будет.
Я выслушала его, почти не дыша. Голос замолк, и я услышала Валеру, повторявшего:
— Алло! Лера! Ты меня слышишь?
— Да, — сказала я.
— Наверное, у мобильника батарейки садятся.
— Господи, так ты еще не дома, что ли?
— А в любой женщине сидит мамаша, да? Через десять минут буду дома, мамочка, и буду спать.
— Ты за эти десять минут не засни. Ты за рулем?
— Да, за рулем. Не засну, не беспокойся, мне бы дома хоть заснуть. А ты давай ложись. Да завтра, ладно?
— Спокойной ночи, — сказала я.
— Спокойной ночи.
Он отключил телефон. А я подняла голову и увидела, как в окне, в черном морозном небе сияет яркая и ясная звезда. Потом сбоку набежало темное, не видное на черном небе облачко и закрыло звезду. Но облачко не стояло на месте, оно скоро уползло, и звезда моя воссияла вновь.
Как сказал этот старческий голос? Меня скоро не будет? Пусть. Мне, и правда, кажется, что это не так уж и страшно. Я, в сущности, никогда за себя не боялась. Мой страх всегда был сродни тому страху, который испытываешь перед экзаменом — или ночью в пустой квартире. Это страх беспредметный и беспричинный, это страх не за свою жизнь или благополучие, а просто страх. И кстати, я готова поспорить, что Валерка таких страхов не знает. Он из тех, кто может бояться смерти — и только, из тех, кто видел смерть слишком близко.
А я отчегото не боюсь. Мои родители умерли всего год назад, но смерть продолжает оставаться для меня абстрактным понятием. А кто же боится абстрактных понятий? Не я, во всяком случае.
У меня всегда было очень странное ощущение — ощущение собственного бессмертия. Я даже падать не боялась в детстве. Мне кажется, вот скажут мне, прыгни сейчас с балкона, я пойду и прыгну. Из пустой бравады. Я боюсь неведомого, но смерти, боли, страданий я не боюсь. Глупо. Скажи я это вслух, люди решат, все это лишь потому, что я не знала страданий. Может быть, конечно, все так и есть. Не знаю. Не знаю.
Уже половина второго. Уже завтра. И скоро я увижу Валеру.
Но есть коечто, чего я боюсь. Зачем Саша сказал, что за близких Валера отдаст жизнь? Эти слова крутятся и крутятся у меня в голове. Вся беда в том, что он уже — в моем сердце. И мне страшно за него.
— Это я. Я тебя разбудил, да?
Если б я о нем не думала в тот момент, я бы его просто не узнала. Да и поздно уже, нормальные люди спят, одна я сижу, дурочка, дневник мучаю.
— Нет, — сказала я, — Не разбудил.
— Лер, четверть второго. Ты что не спишь?
— Я о тебе думаю, — ляпнула я.
— Думаешь, как бы меня отшить завтра?
— Неет. А ты зачем звонишь? Сказать, что ты завтра занят?
Он засмеялся.
— Лер…
— Что?
— Поговори со мной немного, раз уж ты не спишь.
— О чем?
— Все равно. Расскажи чтонибудь. Или стихотворение прочитай.
«Ладно же!» — подумала я и рассказала ему«Окнорозу».
— Круто, — сказал он, — А еще?
И я зачемто, по какойто неведомой причине рассказала ему «Единорога». Сидела с закрытыми глазами и медленно проговаривала вслух эти строки, которые вечно звучат в моем сердце — и это не пустые слова! Порой я думаю: что же видел Рильке, когда писал эти слова, как он мог увидеть ИХ — моих родителей, моих бедных, мертвых родителей, которых сгубила сеть чудес?
Святой поднялся, обронив куски
Молитв, разбившихся о созерцанье:
К нему шел вырвавшийся из преданья
Белесый зверь с глазами, как у лани
Украденной, и полными тоски.
В непринужденном равновесье ног
Мерцала белизна слоновой кости
И белый блеск, скользя по шерсти тек,
А на зверином лбу, как на помосте,
Сиял, как башня в лунном свете, рог
И с каждым шагом выпрямлялся в росте.
Пасть с сероваторозовым пушком
Слегка подсвечивалась белизной
Зубов, обозначавшихся все резче,
И ноздри жадно впитывали зной.
Но взгляда не задерживали вещи:
Он образы метал кругом,
Замкнув весь цикл преданий голубой
С трепетом я ждала, что Валера скажет на это, но он молчал. А потом неведомый, хриплый, странно ломкий старческий голос сказал:
— Святой поднялся, обронив куски молитв, разбившихся о созерцанье. А твой отец, Валерия Станиславовна, был далеко не святой. И не куски молитв он обронил, ее увидев. Как он любил, твою мать, как он ее любил. Но не сумел уберечь, и сам не сумел уберечься. Правда, от союза этого родилась ты. И ты, наверное, не понимаешь, что этот зверь «вырвавшийся из преданья», вырвался оттуда, чтобы погубить твоего отца. Правда, иначе не было бы тебя. Но ведь тебя и так скоро не будет.
Я выслушала его, почти не дыша. Голос замолк, и я услышала Валеру, повторявшего:
— Алло! Лера! Ты меня слышишь?
— Да, — сказала я.
— Наверное, у мобильника батарейки садятся.
— Господи, так ты еще не дома, что ли?
— А в любой женщине сидит мамаша, да? Через десять минут буду дома, мамочка, и буду спать.
— Ты за эти десять минут не засни. Ты за рулем?
— Да, за рулем. Не засну, не беспокойся, мне бы дома хоть заснуть. А ты давай ложись. Да завтра, ладно?
— Спокойной ночи, — сказала я.
— Спокойной ночи.
Он отключил телефон. А я подняла голову и увидела, как в окне, в черном морозном небе сияет яркая и ясная звезда. Потом сбоку набежало темное, не видное на черном небе облачко и закрыло звезду. Но облачко не стояло на месте, оно скоро уползло, и звезда моя воссияла вновь.
Как сказал этот старческий голос? Меня скоро не будет? Пусть. Мне, и правда, кажется, что это не так уж и страшно. Я, в сущности, никогда за себя не боялась. Мой страх всегда был сродни тому страху, который испытываешь перед экзаменом — или ночью в пустой квартире. Это страх беспредметный и беспричинный, это страх не за свою жизнь или благополучие, а просто страх. И кстати, я готова поспорить, что Валерка таких страхов не знает. Он из тех, кто может бояться смерти — и только, из тех, кто видел смерть слишком близко.
А я отчегото не боюсь. Мои родители умерли всего год назад, но смерть продолжает оставаться для меня абстрактным понятием. А кто же боится абстрактных понятий? Не я, во всяком случае.
У меня всегда было очень странное ощущение — ощущение собственного бессмертия. Я даже падать не боялась в детстве. Мне кажется, вот скажут мне, прыгни сейчас с балкона, я пойду и прыгну. Из пустой бравады. Я боюсь неведомого, но смерти, боли, страданий я не боюсь. Глупо. Скажи я это вслух, люди решат, все это лишь потому, что я не знала страданий. Может быть, конечно, все так и есть. Не знаю. Не знаю.
Уже половина второго. Уже завтра. И скоро я увижу Валеру.
Но есть коечто, чего я боюсь. Зачем Саша сказал, что за близких Валера отдаст жизнь? Эти слова крутятся и крутятся у меня в голове. Вся беда в том, что он уже — в моем сердце. И мне страшно за него.
Страница 9 из 47
