Ранней осенью 1988 года взвод солдат-стройбатовцев расчищал помещения в замке XVII века. Строение сильно пострадало во время последней войны и представляло собой почти сплошные руины. На угловой корпус — единственную более-менее сохранившуюся часть — зарился местный совхоз. Он-то и заказал ремонт.
Добавить в моё избранное
160 мин, 37 сек 6871
Он подозревает, что ты читал второй экземпляр того свитка, который хранится в Королевской библиотеке Стокгольма…
— Да, я знал, что ленинградский экземпляр не единственный, есть ещё один, а иначе бы я сразу после пожара восстановил по памяти весь текст, — сказал Синцевецкий.
— Стокгольмский свиток сильно попорчен, — продолжала Амалия ещё вкрадчивей. — В нём вымарана сорок вторая строчка. Ты должен помочь Юхану её восстановить. Он пишет об этом диссертацию. Ведь ты поможешь ему, папа? У тебя такая память! Ты помнишь весь текст от первой строчки до последней!
— Ну разумеется, — учёный пожал плечами.
— Сорок вторая строка, папа, — пальцы вампирши непроизвольно стиснули его запястье. — Вспомни её!
— Не волнуйся так, — он мягко высвободил руку. — Вспомнить строчку — минутное дело…
— Прямо сейчас вспомни!
— Ну, хорошо… Дай только сосредоточиться…
Он откинулся в кресле, беззвучно зашевелил губами.
— Странно, — сказал он спустя пять минут, когда Амалия уже начала терять терпение. — Мне всегда казалось, что я в любое время могу свободно восстановить в памяти весь текст манускрипта. Но, ты знаешь, сейчас, когда я дохожу до сорок второй строки, на мой мысленный взор наплывает какой-то туман… Никогда раньше со мной такого не было! Видно, старею. Попробую ещё раз с самого начала.
— Постарайся! — взмолилась вампирша. — Напряги память!
Учёный морщил лоб и тёр пальцами виски десять минут.
— Не могу! — Его жалобный крик слился с раскатом грома за окном. — Туман застилает эти проклятые три слова!
— Не может быть! — завизжала в отчаянии Амалия. — Ты лжёшь! Ты просто не хочешь напрячь память!
— Ирина, каким тоном ты разговариваешь с отцом…
— Думай, думай, думай, — Амалия, застонав, принялась молотить кулачками по подлокотнику. — Вспоминай же, ну!
— Нарочно не буду, — учёный в сердцах отшвырнул газету.
Он начал вставать из кресла, но Амалия грубо толкнула его назад.
— Сиди! — закричала она. — Ты должен вспомнить! Это мой единственный шанс выжить в вашем идиотском мире! Пойми, от этих трёх слов зависит моя жизнь!
Вампирша кричала, брызжа слюной, совершенно забыв о своей роли послушной дочки учёного. У Синцевецкого от изумления и страха слёзы выступили на глазах.
— Ирочка, что с тобой? Ты нездорова…
— Молчи и вспоминай!
— Ну хорошо, хорошо, только не волнуйся… Если ты так хочешь, я ещё раз постараюсь вспомнить…
Гром не умолкал ни на минуту. Вспышки молний поминутно заливали комнату, перебивая неяркий свет абажура. Лицо Синцевецкого покрылось мелкими каплями пота, глаза округлились, казалось, они вот-вот вылезут из орбит, дрожащие пальцы чертили в воздухе какие-то знаки… Неожиданно напряжение сменилось бурной истерикой. Учёный закрыл руками лицо и затрясся в рыданиях.
— Я забыл, забыл… — твердил он. — Я ничего не могу с собой поделать…
Амалия похолодела. Неужели спасения нет и она обречена вести жизни вампирши, подвергаясь постоянной опасности погибнуть и вернуться в виде бестелесного духа в мрачный опостылевший склеп?
— Ну, нет же, чернокнижник! — завопила она гневно. Исступлённая злоба сверкнула в её глазах. — Зебуб-Бааль указал на тебя, а он не мог ошибиться!
Синцевецкий трясся в нервическом плаче. Он был поражён, раздавлен, пребывал в ужасе и смятении. Феноменальная память впервые подвела его. Сама мысль об этом ввергла его в состояние, близкое к ступору.
Амалия металась возле кресла, бессильно размахивая кулаками.
Порыв ветра с шумом распахнул оконные рамы. Взметнулись занавески, с подоконника стаей вспорхнули какие-то бумаги. И тут вампиршу осенило.
— Остаётся одно, — проговорила она, останавливаясь посреди комнаты, и вдруг рассмеялась страшным каркающим хохотом.
Как она сразу не додумалась! Всего-то и дел, что войти в плоть этого старикашки и самой вспомнить те три слова!…
Всё ещё смеясь, она подошла к стопке книг, перевязанных бечёвками. Она развязала их и этими бечёвками привязала руки Синцевецкого к подлокотникам. Тот не сопротивлялся, лишь жалобно повторял сквозь судорожные всхлипы:
— Доченька, зачем? Оставь меня…
«Теперь ты мой, — подумала Амалия, убедившись, что Синцевецкий связан надёжно. — Я войду в твою плоть, а значит, и в память тоже»…
Не торопясь она расстегнула на нём ширинку. Взяла в руку дряблый член, коснулась его языком…
Она работала челюстями изо всех сил, но заставить эту бледную водоросль подняться оказалось не так-то просто.
— Ира, ты сошла с ума, — стонал учёный. — Оставь меня, оставь немедленно, говорю тебе…
— Я хочу стать твоей… Хочу принадлежать тебе… Мечтаю об этом всю жизнь…
— Не надо!
— Тебе хочется этого, я знаю! Ты заглядываешься на молоденьких девочек, я сколько раз замечала!
— Да, я знал, что ленинградский экземпляр не единственный, есть ещё один, а иначе бы я сразу после пожара восстановил по памяти весь текст, — сказал Синцевецкий.
— Стокгольмский свиток сильно попорчен, — продолжала Амалия ещё вкрадчивей. — В нём вымарана сорок вторая строчка. Ты должен помочь Юхану её восстановить. Он пишет об этом диссертацию. Ведь ты поможешь ему, папа? У тебя такая память! Ты помнишь весь текст от первой строчки до последней!
— Ну разумеется, — учёный пожал плечами.
— Сорок вторая строка, папа, — пальцы вампирши непроизвольно стиснули его запястье. — Вспомни её!
— Не волнуйся так, — он мягко высвободил руку. — Вспомнить строчку — минутное дело…
— Прямо сейчас вспомни!
— Ну, хорошо… Дай только сосредоточиться…
Он откинулся в кресле, беззвучно зашевелил губами.
— Странно, — сказал он спустя пять минут, когда Амалия уже начала терять терпение. — Мне всегда казалось, что я в любое время могу свободно восстановить в памяти весь текст манускрипта. Но, ты знаешь, сейчас, когда я дохожу до сорок второй строки, на мой мысленный взор наплывает какой-то туман… Никогда раньше со мной такого не было! Видно, старею. Попробую ещё раз с самого начала.
— Постарайся! — взмолилась вампирша. — Напряги память!
Учёный морщил лоб и тёр пальцами виски десять минут.
— Не могу! — Его жалобный крик слился с раскатом грома за окном. — Туман застилает эти проклятые три слова!
— Не может быть! — завизжала в отчаянии Амалия. — Ты лжёшь! Ты просто не хочешь напрячь память!
— Ирина, каким тоном ты разговариваешь с отцом…
— Думай, думай, думай, — Амалия, застонав, принялась молотить кулачками по подлокотнику. — Вспоминай же, ну!
— Нарочно не буду, — учёный в сердцах отшвырнул газету.
Он начал вставать из кресла, но Амалия грубо толкнула его назад.
— Сиди! — закричала она. — Ты должен вспомнить! Это мой единственный шанс выжить в вашем идиотском мире! Пойми, от этих трёх слов зависит моя жизнь!
Вампирша кричала, брызжа слюной, совершенно забыв о своей роли послушной дочки учёного. У Синцевецкого от изумления и страха слёзы выступили на глазах.
— Ирочка, что с тобой? Ты нездорова…
— Молчи и вспоминай!
— Ну хорошо, хорошо, только не волнуйся… Если ты так хочешь, я ещё раз постараюсь вспомнить…
Гром не умолкал ни на минуту. Вспышки молний поминутно заливали комнату, перебивая неяркий свет абажура. Лицо Синцевецкого покрылось мелкими каплями пота, глаза округлились, казалось, они вот-вот вылезут из орбит, дрожащие пальцы чертили в воздухе какие-то знаки… Неожиданно напряжение сменилось бурной истерикой. Учёный закрыл руками лицо и затрясся в рыданиях.
— Я забыл, забыл… — твердил он. — Я ничего не могу с собой поделать…
Амалия похолодела. Неужели спасения нет и она обречена вести жизни вампирши, подвергаясь постоянной опасности погибнуть и вернуться в виде бестелесного духа в мрачный опостылевший склеп?
— Ну, нет же, чернокнижник! — завопила она гневно. Исступлённая злоба сверкнула в её глазах. — Зебуб-Бааль указал на тебя, а он не мог ошибиться!
Синцевецкий трясся в нервическом плаче. Он был поражён, раздавлен, пребывал в ужасе и смятении. Феноменальная память впервые подвела его. Сама мысль об этом ввергла его в состояние, близкое к ступору.
Амалия металась возле кресла, бессильно размахивая кулаками.
Порыв ветра с шумом распахнул оконные рамы. Взметнулись занавески, с подоконника стаей вспорхнули какие-то бумаги. И тут вампиршу осенило.
— Остаётся одно, — проговорила она, останавливаясь посреди комнаты, и вдруг рассмеялась страшным каркающим хохотом.
Как она сразу не додумалась! Всего-то и дел, что войти в плоть этого старикашки и самой вспомнить те три слова!…
Всё ещё смеясь, она подошла к стопке книг, перевязанных бечёвками. Она развязала их и этими бечёвками привязала руки Синцевецкого к подлокотникам. Тот не сопротивлялся, лишь жалобно повторял сквозь судорожные всхлипы:
— Доченька, зачем? Оставь меня…
«Теперь ты мой, — подумала Амалия, убедившись, что Синцевецкий связан надёжно. — Я войду в твою плоть, а значит, и в память тоже»…
Не торопясь она расстегнула на нём ширинку. Взяла в руку дряблый член, коснулась его языком…
Она работала челюстями изо всех сил, но заставить эту бледную водоросль подняться оказалось не так-то просто.
— Ира, ты сошла с ума, — стонал учёный. — Оставь меня, оставь немедленно, говорю тебе…
— Я хочу стать твоей… Хочу принадлежать тебе… Мечтаю об этом всю жизнь…
— Не надо!
— Тебе хочется этого, я знаю! Ты заглядываешься на молоденьких девочек, я сколько раз замечала!
Страница 36 из 46
