Счастье

Покрутил в пальцах кисть. Зажмурившись, поднял лицо к спускающемуся небу. Шумно выдохнул и… принялся писать новую картину, обмакивая кисть в зияющие раны трупов, смешивая на тонких ворсинках колонка кровь ангелов и демонов. Присутствующие настолько опешили от поведения художника, что в нерешительности замерли. Никто не понимал, что нужно делать в данном случае.

Впервые в жизни Эйдэн не таял в эйфории, выводя скупые черты лица на плотнее, рождая новую картину. Он был сосредоточен и серьезен, словно внезапно повзрослел на сотню лет. В гибких стремительных пальцах плясала кисть, роняя точные мазки на холст. Жест. Взмах. Мазок. Еще мазок. Нервная линия подбородка, капризный изгиб губ, растрепанные пряди непослушных волос. Глаза — сверлящим выстрелом.

— Ты же сказал, что душа каждого, кого я напишу, станет твоей? Так забирай…

Эйдэн отступил от холста, еще раз посмотрел на собственный портрет, и рывком развернул мольберт к Дьяволу. На миг застыла тишина. Такая, что даже пыль прекратила шуршать, осыпая фасад. И прервалась взбесившимся рёвом Михаэля:

— Ты!!! Как ты?! Не позволю!

Золотой меч вошел в спину художника, выйдя через живот. Хрупнувший звук разрываемых позвонков тошнотворно чавкнул. Эйдэн не вскрикнул. Он повернул голову к архангелу и снова грустно ухмыльнулся.

— Как глупо убивать бездушного…

— Надо же… Он сделал тебя сосудом для моей души. А я и не понял сразу… — Дьявол стоял рядом с портретом, осторожно проводил пальцами по полотну. Потом закрыл лицо руками и глухо рассмеялся.

Стряхнутое с меча тело упало в руки Дьявола. Не открывая глаз, он прижимал художника к себе, и тот таял, растворялся, впитываясь в стук горячего сердца, в немыслимое сияние души первого сына Бога.

— Зачем?! — крепкие пальцы Габриеля вцепились в запястье Дьявола, намереваясь остановить поглощение.

— Ему так будет лучше. Не станет бродить неприкаянным духом. Бездушных не принимают в рай.

— И что теперь? — архангел сник и отпустил руку.

— Не мне решать.

— А кому?

— Не знаю…

— Тогда… тогда мне.

— Не смей! — но крик Михаэля опоздал, как и первый раз: Габриель уже напитывался проклятьем отречённого, сквозь пыльный налет белых крыльев проступала чернота.

— Не смей от Него отрекаться! — Первый архангел пал на колени и зашелся в рыданиях. Он понимал, насколько беспомощен, бессилен изменить поступок брата.

— Не стенай, не стоит. Кто-то же должен удержать равновесие. И этот мир…

Он уходил тихо, забирая с собой демонов и бесов. Не оглядываясь, растворялся в пыльной кисее.

— Да пропади оно всё пропадом! Габи! Я с тобой!

Никто её не останавливал. Никого не интересовала сломанная девочка, волей судьбы ставшая Вестником, увидевшая конец мира. И она побежала. Расталкивая новых слуг бывшего архангела. Вцепилась в помятый рукав и исчезла вместе с ним.

Эпилог

— Плесни-ка мне вина, сынок, — старый еврей выбрал столик в тени, прячась от знойного июльского солнца.

— Так суббота же, дедушка, — гарсон развеселился, глядя на еврея.

— Ничего, мне можно, — ответил старик.

Гарсон посмеялся и пошел выполнять заказ, размышляя о том, что не все евреи, оказывается, блюдут шаббат. Лишь краем глаза уловил, как к посетителю подсаживается ещё один, не менее колоритный: затянутый в сутану священник. Без четок и креста.

— Всё ещё пылишь, Беня…

— И тебе не хворать, Жан. Всё еще священник?

— Да нет, просто одежда нравится. И теперь у меня новый орден. Сменились идеалы, знаешь ли…

— Да и у меня.

— Не пустят нас с тобой в рай.

— Да и не надо, Габриель отличный кофе варит. И у него вкуснейшее печенье. Думается, не обидит старика…

Они еще долго разговаривали, но всё больше молчали. Молчали и смотрели, как копошится мир, восстановленный из праха полгода назад, не помнящий о том, что жил когда-то здесь странный художник, носящий в себе душу Дьявола, не знающий о том, что Габриель отрекся от Отца и добровольно спустился в преисподнюю, чтобы сохранить этот мир.