Русский Север ждал снега. Он должен был пойти через дня два-три. Небо было цвета аккумуляторного свинца. Дождя не было, но и без него воздух был настолько насыщен влагой, что одежда была мокрой и тяжелой.
Добавить в моё избранное
149 мин, 13 сек 15853
Разве не он попку то обмывал своей дочурке, не он ли укачивал ее на руках, когда у той хворь какая-нибудь выскакивала?! Сквозь боль в голове, он вспомнил, как она, болея своими детскими болезнями, доверчиво клала свою головку ему на плечо и что-то шептала ему на ухо, а он ей пел песенку, и только тогда она засыпала, и жар вроде сходил. Разве не он в райцентре целый день бегал, чтобы супруге заказанные вещи купить? В чем он ей когда отказал?! Определенно надо поговорить! Всем троим! Найти — что и почему у них разладилась жизнь! Сесть за один стол и поговорить! Нельзя так молчком и в сторонке дальше жить! Вот только бы выйти отсюда поскорее!
Эти мысли погнали его дальше. Пот лился по лицу. Тут же остывал от холода. Спустя полчаса остановился передохнуть. И снова услышал знакомый щелчок. Оглянулся — никого, но позади него, шагах в сорока, колыхнулись кусты рябины. Черная тень мелькнула в них, а может быть, показалось. Иван бросил взгляд назад, через плечо. Слава богу, ружье при нем. Не забыл.
Время шло. Лес стал каким-то беспорядочным. Не как в сосняке, где все так величественно, как во дворце. Всякие деревья, всякого возраста, и мертвые, серые, поваленные ветрами на бок, с тянущимися к небу, словно за подаянием, засохшими ветвями, и могучие деревья в зрелом возрасте, и молодые деревья. Все смешано в беспорядке — разносортица. Тропка то петляет, то скачет вверх — вниз. Скорость совсем упала. Иван увидел, как впереди с еловой ветки слетела ворона. Успел обрадоваться — птица! Но тут же что-то, инстинкт зверя, сидящее в каждом человеке, шестое чувство, заставило его резко обернуться назад. Испугаться он не успел, просто почувствовал лед в грудной клетке, почувствовал, как одеревенели враз его ноги и как в глазах померк белый свет — на него, сзади, по той же тропке, низко пригнув голову, но, не отрывая своих мутноватых, янтарно-желтоватых глаз от него, шел огромный как гора, зловеще черный как демон — медведь. Когда медведь понял, что его раскрыли, он, все также глядя на Ивана, ускорил свой ход по направлению к нему, молча, уверенно, спокойно. Но еще не бежал. Страшно было то, что зверь все делал молча… без рева… без рыка… не по медвежьи как-то… Но теперь уже дивиться или пугаться времени не было. Расстояние до зверя было около тридцати метров. Иван все делал машинально, механически, и словно во сне. Бережно положил девочку на землю. Одно движение и ружье у него в руках. Разложил двустволку надвое. Патроны на месте. Успел с сожалением подумать, что патронов всего два — оба уже в ружье. Картечь — но крупная. На большого зверя. Но не на медведя. Убить не убьет, но если попасть в голову зверю — тому мало не покажется! А вообще толку от него маловато будет.
Щелкнул замок готового к бою оружия. Но, увидев ружье в руках Ивана, медведь остановился. Резко, с ревом встал на дыбки. Между ними было всего-то шагов десять — пятнадцать. И у Ивана поневоле затряслись руки — в неярком чахоточном дневном свете, огромный силуэт медведя почти сливался с окружающим фоном, но все равно, было отчетливо видно, что медведь был выше двух метров росту. Рев был оглушающий, от него заплакала и девочка у ног Ивана. Дрожа, обливаясь холодным потом, Иван ждал, а медведь продолжал реветь, обнажая жуткие, длинные клыки.
Ради дочери своей, к которой надо было вернуться, и которую он хотел обнять, как обнимал ее когда-то в детстве, Иван стоял и ждал. Только ради дочери он не побежал — не приговорил себя к смерти сразу.
Палец Ивана уже лежал на спусковом крючке, когда медведь вдруг с глуховатым рыком упал на все четыре своих лапы и с шумом бросился в сторону, в ближайшие кусты, а оттуда, в спасительную для него тьму молодого ельника.
Иван стоял с ружьем наготове. Поворачиваясь из стороны в сторону, всматриваясь в кусты, готовый выстрелить в любой момент. У его ног надрывалась в плаче девочка. Так, в напряженном ожидании прошло минут пять, но зверь не появлялся. Затаился. А плач девочки, наконец, вернул Ивана к действительности. Он закинул ружье за плечо. Поднял девочку.
— Ну ничего, медведь то оказывается пуганый. Видишь, как ружье то признает. А раз так, то мы еще посмотрим… — нашептывал он плачущей девочке, успокаивая ее и себя, стараясь говорить как можно тише, то ли желая усыпить ребенка, то ли боясь, что на его громкую речь снова выйдет медведь.
— А вообще какого рожна он вылез?! В наших то краях они ведь все уже спать залегли?! С пол месяца как! А этот что шатается?! — шепотом недоумевал Иван, оглядываясь по сторонам.
Он постоял еще немного, с девочкой на руках, прислушиваясь к шорохам леса. Но все вокруг было спокойно, и он двинулся дальше.
Лес был все тот же непроглядно темный. Время катилось к вечеру. По его расчетам было где-то половина шестого, но, узнавая места вокруг, он готов был расплакаться — идут они медленно, очень медленно. Так и всю ночь идти придется, на ощупь, что ли!
Прошел еще час. Ребенок затих.
Эти мысли погнали его дальше. Пот лился по лицу. Тут же остывал от холода. Спустя полчаса остановился передохнуть. И снова услышал знакомый щелчок. Оглянулся — никого, но позади него, шагах в сорока, колыхнулись кусты рябины. Черная тень мелькнула в них, а может быть, показалось. Иван бросил взгляд назад, через плечо. Слава богу, ружье при нем. Не забыл.
Время шло. Лес стал каким-то беспорядочным. Не как в сосняке, где все так величественно, как во дворце. Всякие деревья, всякого возраста, и мертвые, серые, поваленные ветрами на бок, с тянущимися к небу, словно за подаянием, засохшими ветвями, и могучие деревья в зрелом возрасте, и молодые деревья. Все смешано в беспорядке — разносортица. Тропка то петляет, то скачет вверх — вниз. Скорость совсем упала. Иван увидел, как впереди с еловой ветки слетела ворона. Успел обрадоваться — птица! Но тут же что-то, инстинкт зверя, сидящее в каждом человеке, шестое чувство, заставило его резко обернуться назад. Испугаться он не успел, просто почувствовал лед в грудной клетке, почувствовал, как одеревенели враз его ноги и как в глазах померк белый свет — на него, сзади, по той же тропке, низко пригнув голову, но, не отрывая своих мутноватых, янтарно-желтоватых глаз от него, шел огромный как гора, зловеще черный как демон — медведь. Когда медведь понял, что его раскрыли, он, все также глядя на Ивана, ускорил свой ход по направлению к нему, молча, уверенно, спокойно. Но еще не бежал. Страшно было то, что зверь все делал молча… без рева… без рыка… не по медвежьи как-то… Но теперь уже дивиться или пугаться времени не было. Расстояние до зверя было около тридцати метров. Иван все делал машинально, механически, и словно во сне. Бережно положил девочку на землю. Одно движение и ружье у него в руках. Разложил двустволку надвое. Патроны на месте. Успел с сожалением подумать, что патронов всего два — оба уже в ружье. Картечь — но крупная. На большого зверя. Но не на медведя. Убить не убьет, но если попасть в голову зверю — тому мало не покажется! А вообще толку от него маловато будет.
Щелкнул замок готового к бою оружия. Но, увидев ружье в руках Ивана, медведь остановился. Резко, с ревом встал на дыбки. Между ними было всего-то шагов десять — пятнадцать. И у Ивана поневоле затряслись руки — в неярком чахоточном дневном свете, огромный силуэт медведя почти сливался с окружающим фоном, но все равно, было отчетливо видно, что медведь был выше двух метров росту. Рев был оглушающий, от него заплакала и девочка у ног Ивана. Дрожа, обливаясь холодным потом, Иван ждал, а медведь продолжал реветь, обнажая жуткие, длинные клыки.
Ради дочери своей, к которой надо было вернуться, и которую он хотел обнять, как обнимал ее когда-то в детстве, Иван стоял и ждал. Только ради дочери он не побежал — не приговорил себя к смерти сразу.
Палец Ивана уже лежал на спусковом крючке, когда медведь вдруг с глуховатым рыком упал на все четыре своих лапы и с шумом бросился в сторону, в ближайшие кусты, а оттуда, в спасительную для него тьму молодого ельника.
Иван стоял с ружьем наготове. Поворачиваясь из стороны в сторону, всматриваясь в кусты, готовый выстрелить в любой момент. У его ног надрывалась в плаче девочка. Так, в напряженном ожидании прошло минут пять, но зверь не появлялся. Затаился. А плач девочки, наконец, вернул Ивана к действительности. Он закинул ружье за плечо. Поднял девочку.
— Ну ничего, медведь то оказывается пуганый. Видишь, как ружье то признает. А раз так, то мы еще посмотрим… — нашептывал он плачущей девочке, успокаивая ее и себя, стараясь говорить как можно тише, то ли желая усыпить ребенка, то ли боясь, что на его громкую речь снова выйдет медведь.
— А вообще какого рожна он вылез?! В наших то краях они ведь все уже спать залегли?! С пол месяца как! А этот что шатается?! — шепотом недоумевал Иван, оглядываясь по сторонам.
Он постоял еще немного, с девочкой на руках, прислушиваясь к шорохам леса. Но все вокруг было спокойно, и он двинулся дальше.
Лес был все тот же непроглядно темный. Время катилось к вечеру. По его расчетам было где-то половина шестого, но, узнавая места вокруг, он готов был расплакаться — идут они медленно, очень медленно. Так и всю ночь идти придется, на ощупь, что ли!
Прошел еще час. Ребенок затих.
Страница 16 из 39
