Синдром отчуждения

Девушка вдруг осознает, что ее вообщем-то ни в чем не обвиняли, как и не ждут от нее сейчас никакой помощи или утешения. И она чувствует себя совсем чужой и ненужной в этой сверкающей белизной и наполненной запахом лекарств палате.

— Поговори со мной. Лили? Скажи хотя бы, как ты? Как твоя рука?

Тихо. Кажется, что можно услышать легкий шорох, с которым снег ложится на вересковые поля снаружи.

Кира шмыгает носом и неловко поднимается, чтобы уйти.

— Когда-то я читала книгу, — Лили говорит неровно, так и не отвернувшись от окна, плечи ее вздрагивают то и дело, — о Королеве Зимы, что ездит на санях, запряженных белыми лошадьми, и разбрасывает повсюду осколки льда. Беда тому, в чье сердце попадет эта льдинка — ничто больше не обрадует его, кроме снега. Все будет казаться отвратительным и некрасивым, и он потеряет сон, покой и будет всю жизнь искать ту Королеву. Только не найдет никогда и погибнет от тоски.

— Лили, я…

— Всю жизнь я гналась за мечтами. Одной, другой… И в наказание за гордыню они спалили меня изнутри, превратили в чужое, незнакомое существо.

А мечта должна быть одна.

Несбыточная. Недостижимая. Вести через всю жизнь, как моряка Полярная звезда. Иначе…

И знаешь — есть такая. Всего одна. Остальные лишь тени. Всего одна, что может показать дорогу и придать ей смысл, как бы тяжело, одиноко и страшно не было. Всего одна, что не зависит от твоих знаний, опыта, даже от души твоей.

Кира подходит к подруге, обнимает ее и начинает гладить по голове, точно маленького ребенка.

— Да, подруга, всего одна.

— Как же раньше я не понимала — заменяла суррогатами, искусственными и бесполезными, которые несли лишь разочарование. Мучилась, страдала. Но теперь, когда я думаю, что в любой момент все может измениться — ведь моя мечта там, пусть далеко… но со мной, — мне становится хоть немного, но спокойнее. Ты же понимаешь меня? Ты лучше меня должна знать.

— Я понимаю, — Кира грустно улыбается. Как бы она хотела, чтобы подруга нашла свою маленькую, личную Утопию — не вычурную из книг, а настоящую, предопределенную с рождения.

Лили оборачивается — застывшая фигурка на фоне мраморного неба за окном. Мокрое от слез лицо прекрасно, точно та самая недостижимая звезда.

— Она не вылечит меня, не спасет мой разум от ложных дорожек, но… Каждая секунда, какой бы кошмарной ни была — только приближает меня к цели.

Девушка всхлипывает и тщетно пытается вытереть мокрое лицо — слезы так и катятся по проторенным дорожкам щек.

— Кира, ты простишь меня?

Кира садится рядом на подоконник и берет Лили за руки — будто собирается играть в ладошки.

— Ну что ты. За что? Конечно, прощу. Но это ты должна меня простить, я же так виновата… Не плачь, мы справимся. Вместе. Главное, что теперь есть надежда, да? Ты же сама сказала, Лили, — все наладится, надо только верить. Подру-у-уга! Ну что ты плачешь?

— Я давно тебя простила. Просто… Просто я так рада тебя видеть.

— Лили.

Кира обнимает подругу, крепко, будто своего нерожденного ребенка. И та постепенно становится меньше, тоньше, изящнее, скользит меж рук шелковой лентой…

— Лили?

Кира оглядывается и понимает: подоконник пуст, на ней самой больничная пижама, а у бледного отражения в стекле — чудесные алебастровые глаза.

— Лили?!

По заснеженному вересковому полю за окном бредет тонкая фигурка.

Бледная, как тот снег, что падает с неба и лежит под ее ногами. Босая, растрепанная, в белом халатике в салатовый горошек. Идет и немножко улыбается, загребая правой рукой снег.

— Лили… — гремящей смесью внутри Киры? Лили? — она уже и сама не помнит, как ее зовут, — плещутся грусть и… невыразимая легкость.

Светлая фигурка уходит все дальше, растворяясь, тая в белоснежной пелене.

Пока не остается одним только ускользающим воспоминанием.