Мёрзлый грунт был взрыхлён бульдозером, который утром и вечером задвигал уголь внутрь через окно. За котельной расстилалось бывшее футбольное поле, черное от сажи и угольной пыли, снег вымело ветром, торчало быльё, и лишь к задней стене прилегал небольшой сугроб.
Добавить в моё избранное
125 мин, 52 сек 9678
— Предпочитаю лопаточкой.
Данилов открыл эти банки одну за другой. Зубами выдернул из бутылки пробку. Разлил содержимое по тем же грязным стаканам, которыми до них хулиганы пользовались.
— Портвейн? — принюхался Павел.
— Коктейль, — сказал Сережечка.
— Молотова, — уточнил безносый Данилов.
— Упоительный.
— Убойный. Изготавливает тут, по соседству, один анархист.
Павел предположил, что Сережечка, жмурясь, будет мучительно долго цедить этот мутный коктейль сквозь зубы, но каждый управился со своей порцией одним глотком.
— Хлопнули вроде по маленькой, а хлынуло, как по большой, — произнес сквозь спазмы артист.
— Заклинаю тебя, закусывай. Подай-ка вилочки, кочегар.
— Посмотри, где изготовлено: не в Прибалтике?
— Что, правда Бомарше кого-то отравил?
Они подцепили по языку, которые, к изумлению не только кочегара, но и артиста, усиленно извивались словно силились что-то сказать.
— Он же живой, в натуре, — сказал Сережечка. — Натюр вивр. Да с него еще слюна капает.
— Они ж натуральные. Всяк в своем соку. А чтоб не капало, его надо сначала убить.
— Как?
— Вилкой проткнуть. Вот-так… Научил один натуралист.
Они проткнули и проглотили по языку, что и пронаблюдал Павел, морщась от отвращения.
— Злой попался язык.
— А мне — язвительный.
От стаканов сильно попахивало, но отнюдь не портвейном, а как от Данилова: пряно, остро. Павел, имея стаж, никогда с таким напитком не сталкивался. Однако выпившие не скатились под стол, не скопытились, этой отравы хлебнув, а наоборот, воспрянули еще более. Очевидно, эффект все же положительный был.
— Он не опасен, пока не коснешься открытым огнем, — угадав его мысли, сказал Данилов.
— Как же вы пьете такое?
— Всяк по-всякому. В зависимости от здоровья и здравого смысла. Претворяем этот коктейль в кровь. Зато потом, после коктейля писая, получаем еще более горючее вещество. Воспламеняется от трения струи о сухое дерево. Ей-Бахус. А если заправить бензобак, то количество киловатт в машине возрастает втрое. Зелья сего зело пригубив, можно без дозаправки до того света добраться. А если горючей слезой пустить… В общем, все счастье мира сего сгинет от одной слезинки.
— Так какой же это тогда алкоголь?
— Что это такое, алкоголь или благодать, разберемся позже, — сказал Сережечка. — Так что деньги если не ваши, то я их себе возьму. Чтоб этой суммой сомнительного происхождения зря вас не смущать.
— Я б на твоем месте лучше оставил там, где лежат, — сказал Павел. Все ж ему было жалко эти тридцати рублей, словно отстегнул от себя.
— Так вы же не на моем, — возразил Сережечка, пряча деньги в кошелек, на котором как-то небрежно, наискосок и не к месту было выведено чем-то синим: Jack.
— Зря ты трижды отрекся от тридцати рублей, — сказал Данилов. — Вполне надежные денежки. Зарплата-то тебе еще будет ли? Знаю я эту шарагу. Вечно у них денег нет. То кассир заболел. То начальство в бегах. То бухгалтер отравился-застрелился-повесился.
Устраивать триллеры из-за тридцати рублей Павел не собирался. Поэтому промолчал.
— Ты давай ешь, — угощал Данилов. — Напарник твой не придет. Уголь продал, бутылку выпил, у бабки спит. Одному тебе смену стоять. У нас же этого добра навалом.
И он принялся извлекать из-за пазухи очередные банки с консервами, тут же открывая, комментируя, пробуя.
— Всё языки, языки… Язык — орудие лукавства. Немецкий… Хочешь куснуть?
— На немецком хорошо команды отдавать и повиноваться, — сказал Сережечка.
— Французский…
— Бон сюр, — сказал Сережечка
— Английский…
— Язык международного общения за круглым столом
— Русский…
— Без комментариев. Воркует во рту
— А вот говяжий. Ежели перевести с нашего на него, то мычанье получится.
— Ну-ка… М-м-м…
— Чудаковатый украинский язык. Обожают обжоры.
— Иди сюда, вкуснятина. Ось Барби яка! — Сережечка перемигнулся с девицей с настенного календаря.
— Смешение языков и Вавилон. Лингвистическая евхаристия. Культурные и кулинарные ценности в одной упаковке. Эсперанто…
— Ки-ки-ри-ки!
— Испанский, язык Сервантеса. Не лично писателя, а вообще. Вот ты говоришь глюки… — Про глюки Павел не говорил. — После испанского такой Альмадовар грезится… А этот вот, синенький, с аппетитными язвочками…
Язык, что только что подцепил Данилов, изрядно был синеват, и в отличие от предшествующих, неподвижно свешивался, словно очень давно уже был мертв.
— Похоже, что Елизарого, — сказал Сережечка.
— Допизделся, фашист.
— Вон и дырка в нем — аккумуляторной кислотой прожег, с политурой ее перепутав. Считай, что проткнутый уже.
Данилов открыл эти банки одну за другой. Зубами выдернул из бутылки пробку. Разлил содержимое по тем же грязным стаканам, которыми до них хулиганы пользовались.
— Портвейн? — принюхался Павел.
— Коктейль, — сказал Сережечка.
— Молотова, — уточнил безносый Данилов.
— Упоительный.
— Убойный. Изготавливает тут, по соседству, один анархист.
Павел предположил, что Сережечка, жмурясь, будет мучительно долго цедить этот мутный коктейль сквозь зубы, но каждый управился со своей порцией одним глотком.
— Хлопнули вроде по маленькой, а хлынуло, как по большой, — произнес сквозь спазмы артист.
— Заклинаю тебя, закусывай. Подай-ка вилочки, кочегар.
— Посмотри, где изготовлено: не в Прибалтике?
— Что, правда Бомарше кого-то отравил?
Они подцепили по языку, которые, к изумлению не только кочегара, но и артиста, усиленно извивались словно силились что-то сказать.
— Он же живой, в натуре, — сказал Сережечка. — Натюр вивр. Да с него еще слюна капает.
— Они ж натуральные. Всяк в своем соку. А чтоб не капало, его надо сначала убить.
— Как?
— Вилкой проткнуть. Вот-так… Научил один натуралист.
Они проткнули и проглотили по языку, что и пронаблюдал Павел, морщась от отвращения.
— Злой попался язык.
— А мне — язвительный.
От стаканов сильно попахивало, но отнюдь не портвейном, а как от Данилова: пряно, остро. Павел, имея стаж, никогда с таким напитком не сталкивался. Однако выпившие не скатились под стол, не скопытились, этой отравы хлебнув, а наоборот, воспрянули еще более. Очевидно, эффект все же положительный был.
— Он не опасен, пока не коснешься открытым огнем, — угадав его мысли, сказал Данилов.
— Как же вы пьете такое?
— Всяк по-всякому. В зависимости от здоровья и здравого смысла. Претворяем этот коктейль в кровь. Зато потом, после коктейля писая, получаем еще более горючее вещество. Воспламеняется от трения струи о сухое дерево. Ей-Бахус. А если заправить бензобак, то количество киловатт в машине возрастает втрое. Зелья сего зело пригубив, можно без дозаправки до того света добраться. А если горючей слезой пустить… В общем, все счастье мира сего сгинет от одной слезинки.
— Так какой же это тогда алкоголь?
— Что это такое, алкоголь или благодать, разберемся позже, — сказал Сережечка. — Так что деньги если не ваши, то я их себе возьму. Чтоб этой суммой сомнительного происхождения зря вас не смущать.
— Я б на твоем месте лучше оставил там, где лежат, — сказал Павел. Все ж ему было жалко эти тридцати рублей, словно отстегнул от себя.
— Так вы же не на моем, — возразил Сережечка, пряча деньги в кошелек, на котором как-то небрежно, наискосок и не к месту было выведено чем-то синим: Jack.
— Зря ты трижды отрекся от тридцати рублей, — сказал Данилов. — Вполне надежные денежки. Зарплата-то тебе еще будет ли? Знаю я эту шарагу. Вечно у них денег нет. То кассир заболел. То начальство в бегах. То бухгалтер отравился-застрелился-повесился.
Устраивать триллеры из-за тридцати рублей Павел не собирался. Поэтому промолчал.
— Ты давай ешь, — угощал Данилов. — Напарник твой не придет. Уголь продал, бутылку выпил, у бабки спит. Одному тебе смену стоять. У нас же этого добра навалом.
И он принялся извлекать из-за пазухи очередные банки с консервами, тут же открывая, комментируя, пробуя.
— Всё языки, языки… Язык — орудие лукавства. Немецкий… Хочешь куснуть?
— На немецком хорошо команды отдавать и повиноваться, — сказал Сережечка.
— Французский…
— Бон сюр, — сказал Сережечка
— Английский…
— Язык международного общения за круглым столом
— Русский…
— Без комментариев. Воркует во рту
— А вот говяжий. Ежели перевести с нашего на него, то мычанье получится.
— Ну-ка… М-м-м…
— Чудаковатый украинский язык. Обожают обжоры.
— Иди сюда, вкуснятина. Ось Барби яка! — Сережечка перемигнулся с девицей с настенного календаря.
— Смешение языков и Вавилон. Лингвистическая евхаристия. Культурные и кулинарные ценности в одной упаковке. Эсперанто…
— Ки-ки-ри-ки!
— Испанский, язык Сервантеса. Не лично писателя, а вообще. Вот ты говоришь глюки… — Про глюки Павел не говорил. — После испанского такой Альмадовар грезится… А этот вот, синенький, с аппетитными язвочками…
Язык, что только что подцепил Данилов, изрядно был синеват, и в отличие от предшествующих, неподвижно свешивался, словно очень давно уже был мертв.
— Похоже, что Елизарого, — сказал Сережечка.
— Допизделся, фашист.
— Вон и дырка в нем — аккумуляторной кислотой прожег, с политурой ее перепутав. Считай, что проткнутый уже.
Страница 11 из 36
