Мёрзлый грунт был взрыхлён бульдозером, который утром и вечером задвигал уголь внутрь через окно. За котельной расстилалось бывшее футбольное поле, черное от сажи и угольной пыли, снег вымело ветром, торчало быльё, и лишь к задней стене прилегал небольшой сугроб.
Добавить в моё избранное
125 мин, 52 сек 9691
Один из фантомов, в облике адамовой головы, подлетел так близко к Борисову, что едва ему брови не опалил, и дохнув жаром, тут же рассыпался искрами, словно иглами жал. Павел еле успел захлопнуть дверь, отрезав стужу и ужас.
Ситуация накалялась. Мозг запаниковал, запульсировал, мысль забилась в поисках выхода.
Кто бы ни были эти приятели — волшебники или мошенники — получалось у них достоверно. Особенно у Сережечки. Из телевизора жабу соорудил. Но Павел уже понимал, что не удастся ему убедить себя в естественности происходящего, выдать все то, что творится, за бутафорию и буффонаду, за безвредное волшебство, ибо каждой клеткой, каждой кожной молекулой ощущал потусторонний ужас происходящего.
И если это не происки внеземного происхождения, то источник этих видений находится в нем самом. Раньше его селениты разнообразием не отличались, были все на одно лицо.
Этот Сережечка — сам существо сверхъестественное. Черт, может быть. Скликал всех чертей на мою голову.
Действуя быстро, как будто от этого жизнь зависела, а возможно, это и было так, он задвинул запоры. Потом поднял с полу кусок угля и начертал на дверях крест. Хотел еще написать какое-нибудь заклинание, но ничего церковнославянского, кроме «отверзи ми двери», в голову ему не пришло. В данной ситуации это не годилось, и он, нажимая и кроша уголь, написал: «Посторонним вход запрещен». Но тут же затер рукавом приставку «за-», заменив на «вос-» — показалось ему, что так запрет будет выглядеть более категорично. Немного подумав, исправил«по-» на«поту-» — ради конкретности.«Потусторонним вход воспрещен». Вот так.
— Кочегар! Выходи!
— Выходи, подлый трус!
— Тута вас додж дожидается! — взялись приятели за привычный репертуар.
— Ат-творяй территорию!
— Убирайтесь отсюда, — собравшись с духом, крикнул им Павел. Голос его был слаб, сипл. — Я вас не звал.
— Сережечка!
— Ась?
— Мы теряем аплодисменты!
— Тут-та вас додж дожидается!
— Я приказываю снять оборону!
— Ат-творяй территорию!
— Да отстаньте же от меня, козлы! — уже более громко выкрикнул Павел.
— Мы! Козлы?! Ну, жопа безмозглая! Держись за свои фаберже!
— Погоняй артиллерию!
Тут же в дверь грохнуло, искры проникли в щель, словно в нее головешку бросили, а скорее — хоть и сверхъестественнее, но достовернее — очередная горгона или адамова голова врезалась в неё с разгону. Грохот повторился еще и еще — удары посыпались.
Однако атака горгон продолжалась недолго. После минутного затишья в центре двери появилось — сначала крохотное, но расплывалось все больше — красное пятно, словно кто-то пытался прожечь металл струей пламени. Но туалет догорал, негде стало черпать огонь, и напрасно надувал щеки горгона, разгоняя струю. Пятно, остывая, стало темнеть, размягченный металл затвердел, не оставив даже окалины.
Потухшая головешка, сопровождаемая криком: «Нихьт шиссен!», влетеа в окно, ударилась о котел и забился птицей, которая, пометавшись — Павел дважды отмахивался от нее, когда она проносилась совсем близко — выпорхнула в окно. В дверь опять что-то грохнуло, потом ударило в стену и рассыпалось искрами. Это раздосадованный Сережечка, крича что-то немецкое, разбрасывал останки уборной.
Телефон звонил, и уже давно, заливался валдайскими колокольцами, которые начинали сердиться. Павел бросился в бытовку на его обозленный зов, обрадовавшись тому, что есть у него это средство коммуникации, что обнаружилась с реальным миром реальная связь.
Войдя, он бегло и почти непроизвольно взглянул в зеркало — идентифицировать себя, убедиться в собственной подлинности — и зеркало не отказало ему, но наряду с безумным кочегаром, измазанным сажей, отразилась в его амальгаме какая-то нечисть, корчила рожи из-за плеча — так что лучше бы и не взглядывал. Схватив трубку, он оглянулся, но за спиной, разумеется, никого не было.
— Котельная номер семь! — хотел, было, отрапортовать Павел, но голос его пресекся.
В трубке слышалось чье-то сопенье да осторожные потрескивания, как если бы где-то провода линии пересеклись и обменялись искрами, или забрался жук под мембрану и никак не мог выбраться.
Разумеется, не это лишило дара речи Борисова. Связь у нас до сих пор оставляет желать лучшего. И ничего сверхъестественного в сопении и потрескивании не было. Но голос не давался ему. Павел вдруг стал нем. Не мог извлечь даже мычания. Не исключено, что и с абонентом на том конце провода творилось тоже самое. Так, обоюдно сопя, они занимали линию почти минуту. У Павла даже мелькнула дикая мысль, что сопящий абонент на дальнем конце провода — это сам Борисов и есть. Павел в смущении положил трубку. Оглядел стол. Обе бутылки из-под коктейля были пусты, несколько банок с закуской вскрыты, одна — опрокинута и пуста.
За стенами котельной несколько успокоилось, однако раздавались еще отдельный вкрики.
Ситуация накалялась. Мозг запаниковал, запульсировал, мысль забилась в поисках выхода.
Кто бы ни были эти приятели — волшебники или мошенники — получалось у них достоверно. Особенно у Сережечки. Из телевизора жабу соорудил. Но Павел уже понимал, что не удастся ему убедить себя в естественности происходящего, выдать все то, что творится, за бутафорию и буффонаду, за безвредное волшебство, ибо каждой клеткой, каждой кожной молекулой ощущал потусторонний ужас происходящего.
И если это не происки внеземного происхождения, то источник этих видений находится в нем самом. Раньше его селениты разнообразием не отличались, были все на одно лицо.
Этот Сережечка — сам существо сверхъестественное. Черт, может быть. Скликал всех чертей на мою голову.
Действуя быстро, как будто от этого жизнь зависела, а возможно, это и было так, он задвинул запоры. Потом поднял с полу кусок угля и начертал на дверях крест. Хотел еще написать какое-нибудь заклинание, но ничего церковнославянского, кроме «отверзи ми двери», в голову ему не пришло. В данной ситуации это не годилось, и он, нажимая и кроша уголь, написал: «Посторонним вход запрещен». Но тут же затер рукавом приставку «за-», заменив на «вос-» — показалось ему, что так запрет будет выглядеть более категорично. Немного подумав, исправил«по-» на«поту-» — ради конкретности.«Потусторонним вход воспрещен». Вот так.
— Кочегар! Выходи!
— Выходи, подлый трус!
— Тута вас додж дожидается! — взялись приятели за привычный репертуар.
— Ат-творяй территорию!
— Убирайтесь отсюда, — собравшись с духом, крикнул им Павел. Голос его был слаб, сипл. — Я вас не звал.
— Сережечка!
— Ась?
— Мы теряем аплодисменты!
— Тут-та вас додж дожидается!
— Я приказываю снять оборону!
— Ат-творяй территорию!
— Да отстаньте же от меня, козлы! — уже более громко выкрикнул Павел.
— Мы! Козлы?! Ну, жопа безмозглая! Держись за свои фаберже!
— Погоняй артиллерию!
Тут же в дверь грохнуло, искры проникли в щель, словно в нее головешку бросили, а скорее — хоть и сверхъестественнее, но достовернее — очередная горгона или адамова голова врезалась в неё с разгону. Грохот повторился еще и еще — удары посыпались.
Однако атака горгон продолжалась недолго. После минутного затишья в центре двери появилось — сначала крохотное, но расплывалось все больше — красное пятно, словно кто-то пытался прожечь металл струей пламени. Но туалет догорал, негде стало черпать огонь, и напрасно надувал щеки горгона, разгоняя струю. Пятно, остывая, стало темнеть, размягченный металл затвердел, не оставив даже окалины.
Потухшая головешка, сопровождаемая криком: «Нихьт шиссен!», влетеа в окно, ударилась о котел и забился птицей, которая, пометавшись — Павел дважды отмахивался от нее, когда она проносилась совсем близко — выпорхнула в окно. В дверь опять что-то грохнуло, потом ударило в стену и рассыпалось искрами. Это раздосадованный Сережечка, крича что-то немецкое, разбрасывал останки уборной.
Телефон звонил, и уже давно, заливался валдайскими колокольцами, которые начинали сердиться. Павел бросился в бытовку на его обозленный зов, обрадовавшись тому, что есть у него это средство коммуникации, что обнаружилась с реальным миром реальная связь.
Войдя, он бегло и почти непроизвольно взглянул в зеркало — идентифицировать себя, убедиться в собственной подлинности — и зеркало не отказало ему, но наряду с безумным кочегаром, измазанным сажей, отразилась в его амальгаме какая-то нечисть, корчила рожи из-за плеча — так что лучше бы и не взглядывал. Схватив трубку, он оглянулся, но за спиной, разумеется, никого не было.
— Котельная номер семь! — хотел, было, отрапортовать Павел, но голос его пресекся.
В трубке слышалось чье-то сопенье да осторожные потрескивания, как если бы где-то провода линии пересеклись и обменялись искрами, или забрался жук под мембрану и никак не мог выбраться.
Разумеется, не это лишило дара речи Борисова. Связь у нас до сих пор оставляет желать лучшего. И ничего сверхъестественного в сопении и потрескивании не было. Но голос не давался ему. Павел вдруг стал нем. Не мог извлечь даже мычания. Не исключено, что и с абонентом на том конце провода творилось тоже самое. Так, обоюдно сопя, они занимали линию почти минуту. У Павла даже мелькнула дикая мысль, что сопящий абонент на дальнем конце провода — это сам Борисов и есть. Павел в смущении положил трубку. Оглядел стол. Обе бутылки из-под коктейля были пусты, несколько банок с закуской вскрыты, одна — опрокинута и пуста.
За стенами котельной несколько успокоилось, однако раздавались еще отдельный вкрики.
Страница 24 из 36
