Мёрзлый грунт был взрыхлён бульдозером, который утром и вечером задвигал уголь внутрь через окно. За котельной расстилалось бывшее футбольное поле, черное от сажи и угольной пыли, снег вымело ветром, торчало быльё, и лишь к задней стене прилегал небольшой сугроб.
Добавить в моё избранное
125 мин, 52 сек 9703
— Он бодро взболтнул содержимое.
Павел уставился на его запястье с наколкой: там где вчера было солнце, теперь сияла звезда. Да какая теперь разница, подумал он, протягивая руку за фляжкой. Он, несмотря на вполне предсказуемые последствия, сделал первый глоток, и одновременно со вспышкой в горле почувствовал, как в его душу вошло отчаяние, смешавшись с тоской, которая захватила его в теплотрассе и все еще в нем присутствовала. Так входят в запой — последний и окончательный.
Мельком подумалось, что мастер его специально поит, чтобы потом на пьяного все свалить.
— Ты иди домой, — сказал мастер. Нет, голос вроде участливый. А заметив, что Павел ежится — ветер забирался под ребра, так как спину его прикрывал только рваный пиджак — мастер отлучился и тут же вернулся, бросив Павлу новую телогрейку. — Объяснительную сочиняй, — сказал он. — Да не спеши, подумай. Не нагороди там чего-нибудь. Первым делом поспи. Похлебай там чего-нибудь. Супу насущного… Ну, вылезай.
Павел вылез из ямы. Не прощаясь и не оглядываясь, он припустил к остановке, хотя более, чем трамвай, его интересовал продовольственный киоск. В кармане он нащупал тридцатку. Фуфайка сползла с его плеч и упала на дорогу, он и на это внимания не обратил. Кто-то поднял ее и вновь на него накинул.
Киоскерша насторожилась. Подозрительно выглядел в смысле платежеспособности этот измазанный сажей и ржавчиной кочегар, пахнущий гарью. Он сунул деньги в окошечко.
— Четвертинками не торгуем, — отрезала продавщица.
— Поллитровку давай.
— Еще чего.
— Я здесь работаю, завтра занесу остальные.
— Это где ж ты завтра работать собрался?
— Теперь совсем сгорела котельная, — сказал кто-то за его спиной.
— От домика только дымок остался, — подхватил другой очень знакомым гнусавым голосом.
Через плечо Борисова просунулась рука в обшлаге детской курточки, с тремя десятками, зажатыми в этой руке.
— Дай ему поллитровку, сестра. Отметить ему надо одно событие. За счет зачинщика, — пояснил Сережечка, обратившись к Павлу.
— Признаться, я даже рад, что эта кочегарка сгорела, — сказал Данилов, глядя как ни в чем не бывало на Павла. — С детства боялся дыма из труб.
Да было ль у этого черта детство? Носа, по крайней мере, не было. Опять это место было залеплено пластырем.
— Ну и ночь… — сказал Данилов, отметив интерес кочегара к его внешности. — За эту ночь два носа сносил. Ну, ничего, — бодро добавил он. — Было бы место, а мясо нарастет.
Он тоже вынул кошелек — с кривой и синей, словно неумело вытатуированной надписью: Jack. Видимо так звали того человека, кто раньше этим лопатником безраздельно владел. Он заглянул внутрь, однако ничего оттуда не вынул, а Павел внезапно понял, что кошелек обтянут человеческой кожей. Данилов, увидев замешательство Павла, спрятал кошелек из кожи Джека в карман.
— Может ну его к черту, этот трамвай? — Обратился он на этот раз уже к Сережечке.
Тот весело обернулся к Борисову и заговорщически щелкнул себя по кадыку.
Борисов и сообразить не успел, как в его руках оказалась бутылка. Он поспешно отвернул колпачок.
Хотелось плакать. Но слез не было. Тогда он выпил. Они и полились.
Он надолго припал к горлышку, фиксируя краем сознанья удаляющиеся голоса.
— Котельная номер девять…
— Эта вроде седьмая была.
— Я же тебе говорил: не та… А ты — та, та…
— Та-та-та… Та-та-та, — юродствовал Сережечка.
Они удалялись, держа курс на еле тлеющий восток — Данилов, разгоняясь и скользя подошвами по накатанной пожарными колее, и Сережечка — спортивной походкой, вихляя тощим задом, снова с папочкой, зажатой подмышкой — о чем-то переговариваясь, смеясь, совершенно забыв о Борисове и об ими содеянном.
Он хотел им крикнуть вдогонку — да ведь не так все было, попытаться все объяснить — да она же… она же блядь, она ж пьющая, она сама бы замерзла через месяц или через год. Но гортань словно свело судорогой, и он опять припал к бутылке, запрокинув голову, провожая взглядом пернатое облако, сорвавшееся с крыши и устремившееся параллельно полям. Это был последний относительно трезвый в его жизни взгляд. Когда он вновь опустил голову и посмотрел на восток, к нему со всех ног трамвайной тропой спешил селенит.
Павел уставился на его запястье с наколкой: там где вчера было солнце, теперь сияла звезда. Да какая теперь разница, подумал он, протягивая руку за фляжкой. Он, несмотря на вполне предсказуемые последствия, сделал первый глоток, и одновременно со вспышкой в горле почувствовал, как в его душу вошло отчаяние, смешавшись с тоской, которая захватила его в теплотрассе и все еще в нем присутствовала. Так входят в запой — последний и окончательный.
Мельком подумалось, что мастер его специально поит, чтобы потом на пьяного все свалить.
— Ты иди домой, — сказал мастер. Нет, голос вроде участливый. А заметив, что Павел ежится — ветер забирался под ребра, так как спину его прикрывал только рваный пиджак — мастер отлучился и тут же вернулся, бросив Павлу новую телогрейку. — Объяснительную сочиняй, — сказал он. — Да не спеши, подумай. Не нагороди там чего-нибудь. Первым делом поспи. Похлебай там чего-нибудь. Супу насущного… Ну, вылезай.
Павел вылез из ямы. Не прощаясь и не оглядываясь, он припустил к остановке, хотя более, чем трамвай, его интересовал продовольственный киоск. В кармане он нащупал тридцатку. Фуфайка сползла с его плеч и упала на дорогу, он и на это внимания не обратил. Кто-то поднял ее и вновь на него накинул.
Киоскерша насторожилась. Подозрительно выглядел в смысле платежеспособности этот измазанный сажей и ржавчиной кочегар, пахнущий гарью. Он сунул деньги в окошечко.
— Четвертинками не торгуем, — отрезала продавщица.
— Поллитровку давай.
— Еще чего.
— Я здесь работаю, завтра занесу остальные.
— Это где ж ты завтра работать собрался?
— Теперь совсем сгорела котельная, — сказал кто-то за его спиной.
— От домика только дымок остался, — подхватил другой очень знакомым гнусавым голосом.
Через плечо Борисова просунулась рука в обшлаге детской курточки, с тремя десятками, зажатыми в этой руке.
— Дай ему поллитровку, сестра. Отметить ему надо одно событие. За счет зачинщика, — пояснил Сережечка, обратившись к Павлу.
— Признаться, я даже рад, что эта кочегарка сгорела, — сказал Данилов, глядя как ни в чем не бывало на Павла. — С детства боялся дыма из труб.
Да было ль у этого черта детство? Носа, по крайней мере, не было. Опять это место было залеплено пластырем.
— Ну и ночь… — сказал Данилов, отметив интерес кочегара к его внешности. — За эту ночь два носа сносил. Ну, ничего, — бодро добавил он. — Было бы место, а мясо нарастет.
Он тоже вынул кошелек — с кривой и синей, словно неумело вытатуированной надписью: Jack. Видимо так звали того человека, кто раньше этим лопатником безраздельно владел. Он заглянул внутрь, однако ничего оттуда не вынул, а Павел внезапно понял, что кошелек обтянут человеческой кожей. Данилов, увидев замешательство Павла, спрятал кошелек из кожи Джека в карман.
— Может ну его к черту, этот трамвай? — Обратился он на этот раз уже к Сережечке.
Тот весело обернулся к Борисову и заговорщически щелкнул себя по кадыку.
Борисов и сообразить не успел, как в его руках оказалась бутылка. Он поспешно отвернул колпачок.
Хотелось плакать. Но слез не было. Тогда он выпил. Они и полились.
Он надолго припал к горлышку, фиксируя краем сознанья удаляющиеся голоса.
— Котельная номер девять…
— Эта вроде седьмая была.
— Я же тебе говорил: не та… А ты — та, та…
— Та-та-та… Та-та-та, — юродствовал Сережечка.
Они удалялись, держа курс на еле тлеющий восток — Данилов, разгоняясь и скользя подошвами по накатанной пожарными колее, и Сережечка — спортивной походкой, вихляя тощим задом, снова с папочкой, зажатой подмышкой — о чем-то переговариваясь, смеясь, совершенно забыв о Борисове и об ими содеянном.
Он хотел им крикнуть вдогонку — да ведь не так все было, попытаться все объяснить — да она же… она же блядь, она ж пьющая, она сама бы замерзла через месяц или через год. Но гортань словно свело судорогой, и он опять припал к бутылке, запрокинув голову, провожая взглядом пернатое облако, сорвавшееся с крыши и устремившееся параллельно полям. Это был последний относительно трезвый в его жизни взгляд. Когда он вновь опустил голову и посмотрел на восток, к нему со всех ног трамвайной тропой спешил селенит.
Страница 36 из 36
