Эта музыка была глубокой и чёрной — такой чёрной, что солнечный свет вокруг не достигал её дна. Каждый новый звук — новый вираж в стремительном падении. Чтобы не потерять мелодию, Инсэ следил за хаотичным движением собственных пальцев — сквозь темноту, подступающую отовсюду, они казались всполохами бледного мерцания, чуждыми, выскользнувшими из иного мира, осязающими не гладкую кость клавиш, а переменчивые извивы звука…
Добавить в моё избранное
132 мин, 33 сек 18990
Если бы не было этой границы, не было бы и меня. Прежде это осознание сбило бы с ног, обратило бы в новое бегство, но я слишком заворожён.
Солнце всё-таки меркнет — как в песне. Уродливое тёмное пятно скрывает его, бесшумно падает ко мне, но я остаюсь на месте. Я жду.
Ко мне мчится клубок стали — сплетающие его волокна то спорят друг с другом, то говорят слитно, ближе и ближе, этому нет конца. Небо брезжит вокруг, как колодец, вывернутый наизнанку — сияющая кайма опоясывает непробиваемую неизвестность. Машина падает, окатывает меня запахом металла, освежающей электрической пылью — я не двигаюсь. В этом нет никакой цели, я не пытаюсь демонстрировать смелость. Давно ясно — сколько бы он ни кружился надо мной, он делает это не для того, чтобы раздавить машиной. Есть много других способов меня раздавить. Я жду.
С разочарованным вздохом, будто отклоняясь от зубастой ограды, машина отклоняется влево, затихает в полуметре над травой. Её окутывает сияние, прозрачное, как вода — искусственная жизнь фантомной страны. Блики бегут по земле, стремятся ко мне, словно ручей, нашедший новый путь. Отзвуки жизни Истэйна, уже слишком тихие, слабые в этих краях, скользят в его бойких порогах, как щепки. Это сильная машина, у неё есть зубы, она плотоядна, как я. Пасть распахивается, и ручей исчезает, поглощённый новой волной. Ни звука. Мой мир стал безмолвным, как посмертные воды Белой Сестры.
— Здравствуй, Ти-Джи.
Двое идут по берегу, двое, мне уже незнакомых. Мальчик, которого я больше не знаю — прозрачный, светлый до пустоты, всех любимых зовёт по именам, себя зовёт только по имени. Мужчина, которого я отказываюсь знать. тяжёлый след времени тянется за ним, как мёртвый моллюск, выброшенный на берег, больше не нужный морю. Из такой дали они кажутся дружными. Мужчина держит мальчика за руку, и тот следует за ним, как воздушный змей за нитью, не помня ни о чём, кроме неба. Он не останавливается, когда его спутник замирает, всё бредёт вперёд, смешно загребая башмаками песок, глубокий и белый.
— Ти-джи, — мужчина ловит его за плечи, склоняется над ним, заглядывая в глаза, — «джи» значит наш, ты помнишь?
Волны моря и волны Лоран-Аллери шумят вокруг, мальчик молит их забрать его голос, тогда ещё чистый, тогда ещё не поражённый проклятьем.
— Я помню.
Отец не изменился. Мы почти одного роста теперь, но моё зрение двоится — он по-прежнему излучает свинцовую тяжесть, его поджарая худоба обманчива, как железная скорлупа плотоядной машины, он громоздок, огромен, он стоит в двух шагах, улыбаясь, и его улыбка погружает меня в землю, как в боль. Он ждёт, когда я отвечу, но я молчу. Я не двигаюсь с места и жду. Я слышу — слышу в который раз, так уже было! — как скрежещет его досада, разочарование — я полоумный, больной. Полустёртая память чьего-то прикосновения щекочет меня под подбородком, ерошит волосы, и я улыбаюсь ему в ответ. Думаю, эта улыбка убеждает его, что я свихнулся окончательно. Она такая странная, что, вопреки обыкновению, он не подходит ко мне, не пытается прикоснуться.
— Вижу, ты рад.
Мёртвые земли воют вдали. Море недалеко, но я не слышу его — слышу только этот тоскливый вой. Я улыбаюсь. Я молчу.
— Мама мне всё рассказала. Просила передать, что когда тебе станет лучше, она приедет к нам. Там славно, тебе будет там хорошо. Любая музыка, какую можешь представить. Помнишь, как я говорил?
Песок под ногами крошится, мальчик знает — внизу пропасть, отец хочет бросить его туда, от отца не сбежать, не отступить, он держит за плечи. Осторожно переступая с места на место, мальчик слушает, как комья земли падают в пустоту, в гущу кошмаров, слышит скрежет голодных домов, запах мёртвого, пронзённого железом моря.
— Есть место, предназначенное для тебя. Сианта. Мы поедем туда. Там твой дом.
Мальчик бьётся, яростно мотает головой, пытается удержать её над волнами, не захлебнуться и не заговорить.
— Ну, что же ты? Повтори:«Мы поедем туда, там мой дом».
Нужно держаться дольше, но больше нет воздуха. Нет под ногами светлого пляжа, нет рядом моря. Отец удерживает его несколько мгновений, затем, со вздохом, отпускает. Мальчик падает в пропасть. Ослепительные глаза сияют над ним, у каждой твари, что грызёт его плоть, эти глаза. Он слышит боль сломанных пальцев, каркающую хрипоту иссохшего голоса. Он ждёт Грёзу, Белую Сестру, утешительную глубину её озера — такой, как сейчас, изуродованный, истерзанный, только к ней он может выйти на берег. Но она не приходит. Никто не может помочь. Чей-то голос, отрешённый, почти мечтательный и до пустоты светлый, чистый, говорит:
— Мы поедем туда, там мой дом.
Вот так и вышло, что я не люблю петь, ненавижу свой голос, и улыбаюсь теперь. Может быть, если бы голос спасал меня от кошмаров, было бы иначе. Отец хотел, чтобы я ждал его наставлений, как избавления, а во мне что-то было неправильно с самого начала.
Солнце всё-таки меркнет — как в песне. Уродливое тёмное пятно скрывает его, бесшумно падает ко мне, но я остаюсь на месте. Я жду.
Ко мне мчится клубок стали — сплетающие его волокна то спорят друг с другом, то говорят слитно, ближе и ближе, этому нет конца. Небо брезжит вокруг, как колодец, вывернутый наизнанку — сияющая кайма опоясывает непробиваемую неизвестность. Машина падает, окатывает меня запахом металла, освежающей электрической пылью — я не двигаюсь. В этом нет никакой цели, я не пытаюсь демонстрировать смелость. Давно ясно — сколько бы он ни кружился надо мной, он делает это не для того, чтобы раздавить машиной. Есть много других способов меня раздавить. Я жду.
С разочарованным вздохом, будто отклоняясь от зубастой ограды, машина отклоняется влево, затихает в полуметре над травой. Её окутывает сияние, прозрачное, как вода — искусственная жизнь фантомной страны. Блики бегут по земле, стремятся ко мне, словно ручей, нашедший новый путь. Отзвуки жизни Истэйна, уже слишком тихие, слабые в этих краях, скользят в его бойких порогах, как щепки. Это сильная машина, у неё есть зубы, она плотоядна, как я. Пасть распахивается, и ручей исчезает, поглощённый новой волной. Ни звука. Мой мир стал безмолвным, как посмертные воды Белой Сестры.
— Здравствуй, Ти-Джи.
Двое идут по берегу, двое, мне уже незнакомых. Мальчик, которого я больше не знаю — прозрачный, светлый до пустоты, всех любимых зовёт по именам, себя зовёт только по имени. Мужчина, которого я отказываюсь знать. тяжёлый след времени тянется за ним, как мёртвый моллюск, выброшенный на берег, больше не нужный морю. Из такой дали они кажутся дружными. Мужчина держит мальчика за руку, и тот следует за ним, как воздушный змей за нитью, не помня ни о чём, кроме неба. Он не останавливается, когда его спутник замирает, всё бредёт вперёд, смешно загребая башмаками песок, глубокий и белый.
— Ти-джи, — мужчина ловит его за плечи, склоняется над ним, заглядывая в глаза, — «джи» значит наш, ты помнишь?
Волны моря и волны Лоран-Аллери шумят вокруг, мальчик молит их забрать его голос, тогда ещё чистый, тогда ещё не поражённый проклятьем.
— Я помню.
Отец не изменился. Мы почти одного роста теперь, но моё зрение двоится — он по-прежнему излучает свинцовую тяжесть, его поджарая худоба обманчива, как железная скорлупа плотоядной машины, он громоздок, огромен, он стоит в двух шагах, улыбаясь, и его улыбка погружает меня в землю, как в боль. Он ждёт, когда я отвечу, но я молчу. Я не двигаюсь с места и жду. Я слышу — слышу в который раз, так уже было! — как скрежещет его досада, разочарование — я полоумный, больной. Полустёртая память чьего-то прикосновения щекочет меня под подбородком, ерошит волосы, и я улыбаюсь ему в ответ. Думаю, эта улыбка убеждает его, что я свихнулся окончательно. Она такая странная, что, вопреки обыкновению, он не подходит ко мне, не пытается прикоснуться.
— Вижу, ты рад.
Мёртвые земли воют вдали. Море недалеко, но я не слышу его — слышу только этот тоскливый вой. Я улыбаюсь. Я молчу.
— Мама мне всё рассказала. Просила передать, что когда тебе станет лучше, она приедет к нам. Там славно, тебе будет там хорошо. Любая музыка, какую можешь представить. Помнишь, как я говорил?
Песок под ногами крошится, мальчик знает — внизу пропасть, отец хочет бросить его туда, от отца не сбежать, не отступить, он держит за плечи. Осторожно переступая с места на место, мальчик слушает, как комья земли падают в пустоту, в гущу кошмаров, слышит скрежет голодных домов, запах мёртвого, пронзённого железом моря.
— Есть место, предназначенное для тебя. Сианта. Мы поедем туда. Там твой дом.
Мальчик бьётся, яростно мотает головой, пытается удержать её над волнами, не захлебнуться и не заговорить.
— Ну, что же ты? Повтори:«Мы поедем туда, там мой дом».
Нужно держаться дольше, но больше нет воздуха. Нет под ногами светлого пляжа, нет рядом моря. Отец удерживает его несколько мгновений, затем, со вздохом, отпускает. Мальчик падает в пропасть. Ослепительные глаза сияют над ним, у каждой твари, что грызёт его плоть, эти глаза. Он слышит боль сломанных пальцев, каркающую хрипоту иссохшего голоса. Он ждёт Грёзу, Белую Сестру, утешительную глубину её озера — такой, как сейчас, изуродованный, истерзанный, только к ней он может выйти на берег. Но она не приходит. Никто не может помочь. Чей-то голос, отрешённый, почти мечтательный и до пустоты светлый, чистый, говорит:
— Мы поедем туда, там мой дом.
Вот так и вышло, что я не люблю петь, ненавижу свой голос, и улыбаюсь теперь. Может быть, если бы голос спасал меня от кошмаров, было бы иначе. Отец хотел, чтобы я ждал его наставлений, как избавления, а во мне что-то было неправильно с самого начала.
Страница 16 из 35
