Эта музыка была глубокой и чёрной — такой чёрной, что солнечный свет вокруг не достигал её дна. Каждый новый звук — новый вираж в стремительном падении. Чтобы не потерять мелодию, Инсэ следил за хаотичным движением собственных пальцев — сквозь темноту, подступающую отовсюду, они казались всполохами бледного мерцания, чуждыми, выскользнувшими из иного мира, осязающими не гладкую кость клавиш, а переменчивые извивы звука…
Добавить в моё избранное
132 мин, 33 сек 18993
Но они могут забрать отца, иссушить его следы в моей душе. Я должен их убедить. Я посылаю приказ своим мертвеющим рукам, такой сильный, что их сводит судорогой. Пусть возьмут меня с собой. Пусть им скажет мёртвая земля. Пусть заберут его. Моя мольба впитывается в землю, прорастает в их душах.
— Нельзя не попытаться. Если он так слаб, навредить не сможет. Мы должны попробовать.
Да, да. Давайте. Попробуйте, о чём бы вы не говорили.
Тело моё наполняется сладостью измождения, и я падаю в темноту.
Есть те, кто ушли, от всего отказались -
От богов и Семей, от всей нашей жизни.
Вечно неспящий, их город сияет,
Но свет этот мертвый, Истейну враждебен,
Стремится его покорить, изменить.
Но рейна пути их предел положили -
Мертвые земли стали границей.
Жизнь их покинула, высохла сила,
Там лишь кошмары и тени блуждают,
Предупреждают нас, вечно стеная.
Железные шаги
Реально ли то, что меня окружает? Или всё вокруг — глыба кошмара, раздавившая правду?
Мёртвый город живёт, это самое страшное в нём. Его сиплые вдохи. Его внутреннее движение, больше похожее на гниение. Всё это на самом деле, или я вижу то, о чём помню?
«А затем он очнулся, всё было лишь сном, преддверием бед».
Нет, со мной случилось иначе. Я не проснусь, не вздохну облегчённо ни в своей комнате, ни в убежище на чердаке, ни в комнате Эллы. Всё пройденное меркнет, как остывающая, отступающая грёза. Дни путаются, люди, которых я встречал, предстают в моей памяти без лиц, их голоса смешиваются, подменяют друг друга, их имена ничего больше не значат. Я ушёл из Истейна, и теперь я во владениях смерти. Нет. Это не смерть. Что-то другое. Разложение. Постоянный распад.
Меня поселили на первом этаже длинного серого дома, когда-то принадлежавшего библиотеке. Зал, в котором я очнулся, очень просторен, но это оглохший, постылый простор. Высокие окна щерятся тусклыми бликами. Серая полутьма клубится здесь днём и ночью. Книг нет — наверное, их давно сожгли. На потолке — скрытый зелёными разводами, похожими на накипь, рисунок. Что там, я не могу разобрать. Уничтоженный город? Разодранная клочьями карта? По утрам за мной приходит Ммэвит — всегда в каких-то бурых обмотках до самых глаз, но говорит ясно, и пальцы порхают, лёгкие, клейкие, как паутина — говорит, никто не жёг книги, они хранятся в сухом месте, позже я смогу почитать. На потолке не было ничего особенного, просто мозаика. Всё здесь не так плохо. Глаза Ммэвит над пожухшей тканью — как вода в маслянистых разводах, вода под прелыми листьями. Я поднимаюсь, я иду следом. Волосы Ммэвит неотличимы от одежд. Мы идём под мёртвым небом, и каждое движение, каждый шаг длятся вечность. Я чувствую на себе пристальные, цепкие, словно лапки насекомых, взгляды — пока мы идём к главному корпусу, огромному дому, что остаётся главным уже сотню лет, пока я умываюсь водой с отзвуком старой ржавчины, пока я завтракаю — они ползают по мне, перебирают каждую прядь, каждый бедный отсвет на моей коже. Все хотят заглянуть мне в глаза, хотя бы случайно, украдкой — но я не позволяю, я никуда не смотрю, и потому все считают что я либо тупой, либо высокомерный подонок. Не желая ничего видеть, опасаясь памяти здешней земли и предметов, я до сих пор не могу понять, что реально, а что — моя память, кошмар, который я ожидал здесь найти.
В главном корпусе — Ммэвит нажимает на слово «корпус», как на давно продавленную, осипшую клавишу — до сих пор есть свет и тепло зимой.
— Представляешь, что было здесь раньше? Конечно, кое-что мы починили сами, — болезненная надежда, восторг в этих словах как уголь, прижатый к сердцу, — но если бы с самого начала всё не было безупречно, корпус бы не устоял. Может быть, через пару лет мы сумеем провести свет везде, починим водоочистители… будет вполне нормальная жизнь. Ты поешь, не истязай себя. Тебе нужно набираться сил.
Я смотрю на свои руки, бездвижные, бледные, лежащие с двух сторон от глубокой пластиковой миски. Пластик отполирован, но уже расслоился внутри. В миске дымится комковатая масса, вкусом и цветом больше всего похожая на клей. Я смог поесть вчера, но теперь, после слов «нормальная жизнь» не могу пошевелиться. Меня тошнит.
— Всё в порядке? — я слышу, что раздражаю Ммэвит. Паутина холодной ладони накрывает мою ладонь — не успокоительно, с нажимом. Я думаю о том, что если не стану слушаться, они покалечат мне руки. Но я не могу пошевелиться. Нормальная жизнь. Энергия, сотни раз переварившая самое себя, глодающая пустое серое небо, чтобы остался свет в этом здании. Люди, больше не похожие на людей. Ммэвит, чьего лица я не могу представить, даже когда наша кожа соединена. Может, под этими тряпками только опутанная венами белизна — ни рта, ни носа. Нормальная жизнь. Человек везде может выжить, если оставить хоть искру надежды. Зачем их оставили? Чего они ждут?
— Нельзя не попытаться. Если он так слаб, навредить не сможет. Мы должны попробовать.
Да, да. Давайте. Попробуйте, о чём бы вы не говорили.
Тело моё наполняется сладостью измождения, и я падаю в темноту.
Есть те, кто ушли, от всего отказались -
От богов и Семей, от всей нашей жизни.
Вечно неспящий, их город сияет,
Но свет этот мертвый, Истейну враждебен,
Стремится его покорить, изменить.
Но рейна пути их предел положили -
Мертвые земли стали границей.
Жизнь их покинула, высохла сила,
Там лишь кошмары и тени блуждают,
Предупреждают нас, вечно стеная.
Железные шаги
Реально ли то, что меня окружает? Или всё вокруг — глыба кошмара, раздавившая правду?
Мёртвый город живёт, это самое страшное в нём. Его сиплые вдохи. Его внутреннее движение, больше похожее на гниение. Всё это на самом деле, или я вижу то, о чём помню?
«А затем он очнулся, всё было лишь сном, преддверием бед».
Нет, со мной случилось иначе. Я не проснусь, не вздохну облегчённо ни в своей комнате, ни в убежище на чердаке, ни в комнате Эллы. Всё пройденное меркнет, как остывающая, отступающая грёза. Дни путаются, люди, которых я встречал, предстают в моей памяти без лиц, их голоса смешиваются, подменяют друг друга, их имена ничего больше не значат. Я ушёл из Истейна, и теперь я во владениях смерти. Нет. Это не смерть. Что-то другое. Разложение. Постоянный распад.
Меня поселили на первом этаже длинного серого дома, когда-то принадлежавшего библиотеке. Зал, в котором я очнулся, очень просторен, но это оглохший, постылый простор. Высокие окна щерятся тусклыми бликами. Серая полутьма клубится здесь днём и ночью. Книг нет — наверное, их давно сожгли. На потолке — скрытый зелёными разводами, похожими на накипь, рисунок. Что там, я не могу разобрать. Уничтоженный город? Разодранная клочьями карта? По утрам за мной приходит Ммэвит — всегда в каких-то бурых обмотках до самых глаз, но говорит ясно, и пальцы порхают, лёгкие, клейкие, как паутина — говорит, никто не жёг книги, они хранятся в сухом месте, позже я смогу почитать. На потолке не было ничего особенного, просто мозаика. Всё здесь не так плохо. Глаза Ммэвит над пожухшей тканью — как вода в маслянистых разводах, вода под прелыми листьями. Я поднимаюсь, я иду следом. Волосы Ммэвит неотличимы от одежд. Мы идём под мёртвым небом, и каждое движение, каждый шаг длятся вечность. Я чувствую на себе пристальные, цепкие, словно лапки насекомых, взгляды — пока мы идём к главному корпусу, огромному дому, что остаётся главным уже сотню лет, пока я умываюсь водой с отзвуком старой ржавчины, пока я завтракаю — они ползают по мне, перебирают каждую прядь, каждый бедный отсвет на моей коже. Все хотят заглянуть мне в глаза, хотя бы случайно, украдкой — но я не позволяю, я никуда не смотрю, и потому все считают что я либо тупой, либо высокомерный подонок. Не желая ничего видеть, опасаясь памяти здешней земли и предметов, я до сих пор не могу понять, что реально, а что — моя память, кошмар, который я ожидал здесь найти.
В главном корпусе — Ммэвит нажимает на слово «корпус», как на давно продавленную, осипшую клавишу — до сих пор есть свет и тепло зимой.
— Представляешь, что было здесь раньше? Конечно, кое-что мы починили сами, — болезненная надежда, восторг в этих словах как уголь, прижатый к сердцу, — но если бы с самого начала всё не было безупречно, корпус бы не устоял. Может быть, через пару лет мы сумеем провести свет везде, починим водоочистители… будет вполне нормальная жизнь. Ты поешь, не истязай себя. Тебе нужно набираться сил.
Я смотрю на свои руки, бездвижные, бледные, лежащие с двух сторон от глубокой пластиковой миски. Пластик отполирован, но уже расслоился внутри. В миске дымится комковатая масса, вкусом и цветом больше всего похожая на клей. Я смог поесть вчера, но теперь, после слов «нормальная жизнь» не могу пошевелиться. Меня тошнит.
— Всё в порядке? — я слышу, что раздражаю Ммэвит. Паутина холодной ладони накрывает мою ладонь — не успокоительно, с нажимом. Я думаю о том, что если не стану слушаться, они покалечат мне руки. Но я не могу пошевелиться. Нормальная жизнь. Энергия, сотни раз переварившая самое себя, глодающая пустое серое небо, чтобы остался свет в этом здании. Люди, больше не похожие на людей. Ммэвит, чьего лица я не могу представить, даже когда наша кожа соединена. Может, под этими тряпками только опутанная венами белизна — ни рта, ни носа. Нормальная жизнь. Человек везде может выжить, если оставить хоть искру надежды. Зачем их оставили? Чего они ждут?
Страница 19 из 35
