Эта музыка была глубокой и чёрной — такой чёрной, что солнечный свет вокруг не достигал её дна. Каждый новый звук — новый вираж в стремительном падении. Чтобы не потерять мелодию, Инсэ следил за хаотичным движением собственных пальцев — сквозь темноту, подступающую отовсюду, они казались всполохами бледного мерцания, чуждыми, выскользнувшими из иного мира, осязающими не гладкую кость клавиш, а переменчивые извивы звука…
Добавить в моё избранное
132 мин, 33 сек 18983
Я вижу каких-то существ, копошащихся в нём, эти частицы человеческого тепла, и от них скрыться не так легко, как от дурного сна. Они облепляют кожу, висят на ресницах, путаются в волосах — всё хуже и хуже. Я не чувствую движения, не чувствую дороги — только этих существ. Обычно в такие минуты я успокаиваю пальцы струнами. Но сейчас нельзя играть — музыка не для этих людей, и… я ничего с собой не взял. Я остался без музыки. Я остался без музыки, моя семья так далеко, и только отец ищет меня, чтобы запереть в доме предателей. Чтобы направлять волю предателей. Если я ничего не смогу сделать, когда он появится, у меня никогда не будет музыки больше.
Язык слишком сухой, горло слишком сухое, пальцы слишком холодные. Я ненавижу этих людей, почему они здесь? Что они делают рядом со мной?
Книр, человек, который хотел убить меня, ворчит во сне. Я смотрю на него, не мигая и не дыша, чтобы не глотать этих тёплых существ его дыхания. Ненависть душит меня и царапает. Если я не буду долго дышать, я умру? Я умру, если долго не будет музыки.
Осторожно встаю — их сон, утонувший в моём, колеблется, словно мы на дне моря, а я — движущийся риф. Кладу руки Книру на плечи — он открывает глаза, словно в голове у него какой-то механизм, мои ладони взлетают, чтобы он снова провалился в сон, но его тёплая пыль тянется к моим пальцам, он уже не заснёт. Недоумённо смотрит на меня, затем ухмыляется:
— Ах вот ты… — и я зажимаю ему рот, пережимаю ток его жизни ладонью. Кто-то всхрапывает. Никто его не слышит. Он смотрит на меня, вытаращив глаза — тусклые и сухие.
— Все в моём сне, — объясняю я тихо. Чтобы это сказать, приходится сделать глоток грязного воздуха, но больше я не чувствую ненависти. Я чувствую силу и жизнь. Эта жизнь сильнее, чем та, что я забрал у Варэи. Она клокочет, она жжёт пальцы, но мне плевать — у меня нет сейчас музыки, я не буду сегодня играть, я не буду играть никогда, если не стану сильнее, когда он меня найдёт.
Но когда ты меня найдёшь, я стану очень сильным.
Я не знаю, достигнут ли цели эти слова, или пыль над моей головой сожрёт их — мне всё равно. Главное, что это правда.
Истэйн — это имя в прибое грохочет,
Летит над дорогами, прячется в травах,
В листве шелестит, повторяется вечно.
Истэйн — имя нашей страны благодатной.
Вот он, наш дом, полный жизни и песен,
Вот он, Истэйн, озаренный любовью.
Семьи различны, но все — его дети,
Все — его души, и дышат с ним в такт.
Эллами
Эллами, так зовут этот город. Утро скользит по его переулкам, поднимается от золотистого песка дорог по стенам — я в лабиринте стен, они кружатся вокруг, они прячут столько звуков, защищают столько воспоминаний. Светлые стены окраин возникли совсем недавно, солнце ласкает их с особенной нежностью, они словно парят над землёй — там надежды, вспыхнувшие совсем недавно, и голоса для утренних весенних песен.
Что случилось с человеком, управлявшим повозкой? Не могу вспомнить.
Может быть, я тихо выбрался, когда он остановился возле города, и очнулся, когда дома закружились вокруг? Я никогда не был в живом городе наяву, он пульсирует, обескураживает, гонит меня прочь, просит меня остаться. Я даже не слышу моря — оно действительно так далеко, или голос Эллами громче? Все его жители, каждый человек хочет чем-то со мной поделиться, дотронуться до меня, заговорить. Они не знают об этом, я не должен винить их за такую навязчивость, за то, что я так растерян, что не могу вспомнить. Блики стёкол, острые, разноцветные, всё сильнее разгорающееся утро, слишком далёкое море — всё это вызывает в глазах сухой зуд усталости, и я сворачиваю в тень, прохладную, как морская вода на рассвете, но горькую от такого же солёного шума.
Возможно, я убедил его привезти меня сюда и забыть? Да, я мог его убедить.
Всё пропитано памятью мёртвой рыбы. Ужасно. Тысячи предсмертных конвульсий, запах холодной крови, боль, остриё в подбородке. Не хочу жить в городе. Никогда не хотел. Их слишком много. Фрукты, собранные в садах за окраиной, застилают солёную горечь множеством цветных пятен. Они любили нас, у нас вкус любви и солнца, возьми, попробуй, попробуй! Я протягиваю руку, чувствую круглую тяжесть в горсти. Это рынок, мне нужно найти музыку. Но как? Вокруг вьётся рой чужих мыслей и дней, жалит мои пальцы, жалит мои глаза, кто-то толкает меня плечом, и я проваливаюсь в его жизнь, не устояв на ногах — слипшиеся дни, северный ветер, боль при воспоминании о поцелуе, тёплый шёлк и грохот у меня под щекой — я упал на какой-то прилавок, другой человек пытается привести меня в чувство, наконец-то холодная вода, сладкая вода.
Но скорей всего я оставил возницу там же, где остальных. В моём сне.
Как мне найти музыку? Их слишком много.
Язык слишком сухой, горло слишком сухое, пальцы слишком холодные. Я ненавижу этих людей, почему они здесь? Что они делают рядом со мной?
Книр, человек, который хотел убить меня, ворчит во сне. Я смотрю на него, не мигая и не дыша, чтобы не глотать этих тёплых существ его дыхания. Ненависть душит меня и царапает. Если я не буду долго дышать, я умру? Я умру, если долго не будет музыки.
Осторожно встаю — их сон, утонувший в моём, колеблется, словно мы на дне моря, а я — движущийся риф. Кладу руки Книру на плечи — он открывает глаза, словно в голове у него какой-то механизм, мои ладони взлетают, чтобы он снова провалился в сон, но его тёплая пыль тянется к моим пальцам, он уже не заснёт. Недоумённо смотрит на меня, затем ухмыляется:
— Ах вот ты… — и я зажимаю ему рот, пережимаю ток его жизни ладонью. Кто-то всхрапывает. Никто его не слышит. Он смотрит на меня, вытаращив глаза — тусклые и сухие.
— Все в моём сне, — объясняю я тихо. Чтобы это сказать, приходится сделать глоток грязного воздуха, но больше я не чувствую ненависти. Я чувствую силу и жизнь. Эта жизнь сильнее, чем та, что я забрал у Варэи. Она клокочет, она жжёт пальцы, но мне плевать — у меня нет сейчас музыки, я не буду сегодня играть, я не буду играть никогда, если не стану сильнее, когда он меня найдёт.
Но когда ты меня найдёшь, я стану очень сильным.
Я не знаю, достигнут ли цели эти слова, или пыль над моей головой сожрёт их — мне всё равно. Главное, что это правда.
Истэйн — это имя в прибое грохочет,
Летит над дорогами, прячется в травах,
В листве шелестит, повторяется вечно.
Истэйн — имя нашей страны благодатной.
Вот он, наш дом, полный жизни и песен,
Вот он, Истэйн, озаренный любовью.
Семьи различны, но все — его дети,
Все — его души, и дышат с ним в такт.
Эллами
Эллами, так зовут этот город. Утро скользит по его переулкам, поднимается от золотистого песка дорог по стенам — я в лабиринте стен, они кружатся вокруг, они прячут столько звуков, защищают столько воспоминаний. Светлые стены окраин возникли совсем недавно, солнце ласкает их с особенной нежностью, они словно парят над землёй — там надежды, вспыхнувшие совсем недавно, и голоса для утренних весенних песен.
Что случилось с человеком, управлявшим повозкой? Не могу вспомнить.
Может быть, я тихо выбрался, когда он остановился возле города, и очнулся, когда дома закружились вокруг? Я никогда не был в живом городе наяву, он пульсирует, обескураживает, гонит меня прочь, просит меня остаться. Я даже не слышу моря — оно действительно так далеко, или голос Эллами громче? Все его жители, каждый человек хочет чем-то со мной поделиться, дотронуться до меня, заговорить. Они не знают об этом, я не должен винить их за такую навязчивость, за то, что я так растерян, что не могу вспомнить. Блики стёкол, острые, разноцветные, всё сильнее разгорающееся утро, слишком далёкое море — всё это вызывает в глазах сухой зуд усталости, и я сворачиваю в тень, прохладную, как морская вода на рассвете, но горькую от такого же солёного шума.
Возможно, я убедил его привезти меня сюда и забыть? Да, я мог его убедить.
Всё пропитано памятью мёртвой рыбы. Ужасно. Тысячи предсмертных конвульсий, запах холодной крови, боль, остриё в подбородке. Не хочу жить в городе. Никогда не хотел. Их слишком много. Фрукты, собранные в садах за окраиной, застилают солёную горечь множеством цветных пятен. Они любили нас, у нас вкус любви и солнца, возьми, попробуй, попробуй! Я протягиваю руку, чувствую круглую тяжесть в горсти. Это рынок, мне нужно найти музыку. Но как? Вокруг вьётся рой чужих мыслей и дней, жалит мои пальцы, жалит мои глаза, кто-то толкает меня плечом, и я проваливаюсь в его жизнь, не устояв на ногах — слипшиеся дни, северный ветер, боль при воспоминании о поцелуе, тёплый шёлк и грохот у меня под щекой — я упал на какой-то прилавок, другой человек пытается привести меня в чувство, наконец-то холодная вода, сладкая вода.
Но скорей всего я оставил возницу там же, где остальных. В моём сне.
Как мне найти музыку? Их слишком много.
Страница 9 из 35
