Иней

Долгое время находившиеся неподвижными, они вдруг ожили, расширились.

Он решил ответить водителю, с которым они недавно разминулись, и с неохотой протянул руку к микрофону. Медленно, вдумчиво, поднес его к своему тщательно выбритому лицу, к сжатым в напряжении губам. Нажав на щелкнувшую пластиком тангенту, он произнёс засахарившимся голосом человека, долгое время молчавшего:

— Слушаю!

Они представились, и некоторое время говорили о своих знакомых дальнобойщиках; потом разговаривали о машинах, об особенностях маршрутов. Оба человека, были водителями-дальнобойщиками, оба мало спали, и так же оба, успели уже соскучиться по человеческому обществу. Водитель красного тягача, вызывал зависть и раздражение своей радостью тому, что его дорога подошла к концу, и до базы ему оставалось совсем чуть-чуть, — скоро он сдаст груз, получит заработанные, честные деньги и поедет домой. Купит жене и сыну подарков, — сын, увидев отца, побежит к нему с криком «папка»! С мягкой улыбкой выйдет к нему жена, обнимет нежно, и скажет что-нибудь ласковое, женское, — такое, что может сказать одна она. Натопит баню, распарится, отмоется, отогреется. Потом он выслушает длинный монолог жены, о том, как ей было трудно одной, как ждала; после, выговорится он и сам, — выскажет всё то, о чём думал в долгом пути, расскажет о том, что видел…

Резкий шум ворвавшегося в салон ветра, из-под опустившегося стекла, отвлек от мыслей. Кабина наполнилась свежим, морозным воздухом, от которого защипало в носу. Водитель смачно сплюнул в раскрытое окно, будто бы, подводя черту под сказанными в микрофон словами и теми мыслями, которыми он был занят только что. Стало легче.

За разговором, скоротали минут двадцать, после чего связь пропала — расстояние, разделявшее грузовики, стремительно увеличивалось с каждой минутой разговора, пока, наконец, не увеличилось на столько, что прием/передача между двумя рациями стали невозможными. Стало грустно. Человеческая речь исчезла, и снова пространство кабины заполнилось гулом двигателя, шумом дороги. Он нажал на кнопку «плей» старенькой, дисковой магнитолы — некоторое время было тихо, пока вдруг не заиграла музыка. Водитель узнал её, хотя этот диск слушал впервые. Раньше, когда-то давно, была такая популярная телепередача — Маски шоу«. Артисты на киноэкране всегда творили что-то невообразимое — зрители смеялись до слез. У» Масок«была неповторимая музыка, и озвучка — сейчас, из хрипловатых динамиков доносилась как-раз та самая музыка. Песня… хотя нет, — какая ещё песня? — композиция, называлась» Тумба«. Незамысловатое название, соответствовало содержанию, — весёлая музыка должна была заставить водителя хотя-бы постучать пальцами в такт по ободу руля, но… мрачное лицо человека, по-прежнему оставалось напряжённым и серьёзным.»

Этот диск на стоянке, недавно дал знакомый дальнобойщик, который сам составлял сборник. Он пообещал, что музыка собранная на диске, гарантированно поднимет настроение у любого живого человека. Что ж, дело было в одном из двух: либо сейчас за рулем грузовика сидел мертвец, либо меломан-дальнобойщик никогда по-настоящему не уставал.

Подумав немного, человек с усталым, безразличным лицом, нажал на «стоп». В кабине вновь стало тихо. Остальные диски уже были переслушаны по много раз — песни выучены наизусть, и от их очередного прослушивания, лишь усиливалась тоска, и замедлялось время.

От некоторых песен, — особенно от тех, которые были самыми любимыми раньше, — до тошноты выворачивало нутро. Он попробовал настроить радио. Пыльные динамики, с вмятыми и ржавыми защитными сетками, выплёвывали из монотонного шипения людские голоса: на одной волне о чём-то спокойно разговаривали два человека, на другой играла старая, тоскливая музыка, от которой становилось душно. Снова шипение. Поймал волну — сквозь какой-то сумбурный шум, доносились искажённые помехами до хрипоты, голоса, которые говорили на английском. Спорщики разговаривали на повышенных тонах, оживлённо дискутируя друг с другом. Водитель, не понимая языка, прислушался к одним лишь интонациям — люди пытались достигнуть какого-то паритета, в чём-то… зачем? Неужели им плохо живётся? Неужели мало того, что есть? Неужели нельзя просто жить — без споров, без ругани, без ненависти? Таким бессмысленным и глупым показался этот дурацкий спор, который велся на английском, — или ещё на каком-то, незнакомом языке. Да какая разница, на каком? — все равно, слушать эти чужие голоса, далекие от насущных проблем и тревог, не было никакого желания. Хотелось услышать какую-то необычную музыку, новую песню, или ещё что-нибудь созвучное с тем, что томилось сейчас в груди. Хотелось услышать выраженные и сформированные, озвученные, — те сильные чувства, коктейль которых перемешивался сейчас в его душе. Эти чувства, накапливались в нём постепенно, накапливались словно снег, на склоне горы, который рано или поздно, достигнув критической массы, лавиной слетит вниз. На склоне горы… на склоне той Горы…