Ученик слесаря

Миллиметровой. Поднимешься с этой жестью наверх. Да ножницы захвати. Воротники на месте нарежем. Звать Александра Федоровна. Легко запомнить: как Керенского. Усёк?

— Кого?

— Кладовщицу. Шурочку.

— Так Шурочка или Александра?

— На месте сообразишь. Я ведь тоже… Ого… Того… Однако поубавилось озорства с возрастом.

Складская дверь была заперта на три замка. Но кладовщица тут же нашлась. Отлучилась, мол, на минуточку. Чертыхаясь, принялась отпирать.

— Надо было тебе столько замков вешать? — сказал Иван. — Раз на минуточку.

— Да ты на людей посмотри, — сказала она. — Ни одной рожи нормальной нет, все унылые. А от уныния до кражи со взломом — один шаг.

Была она белокура, и хотя еще менее, чем невысока, но Ивану понравилась. И было ей не тридцать, как он вначале предположил, а лет двадцать шесть.

— Можно я позже еще и за мылом зайду? — спросил он, расписавшись за жесть.

— Месяц что, кончился?

— Нет. Неделя еще.

— Вот через неделю и заходи, — сказала кладовщица.

И впервые взглянула на него внимательно. Иван знал уже, что смотрят они так пристально только тогда, когда оценивают тебя как партнера. Он не возражал. Лишь бы оценка была нормальная. Для начала — не ниже тройки. Как за химию. А там подтянем предмет.

Лист в отверстие, которое вело на крышу, не пролез. Поэтому Иван оставил его на площадке под люком, а сам спустился за ножницами в слесарку. А когда вернулся и поднялся в люк, то поначалу никого не увидел. И лишь позже, внимательней обшарив глазами плоскость, нашел с краю крыши Етишкина, свесившего голову за парапет. Из горла его вырывались сдавленные звуки. Нет, он не просто глядел вниз. Блевал?

— Плохо брат? — посочувствовал он молодому сварщику.

Тот поднял голову и обернул к нему белое лицо. Иван поразился его бледности, впервые заметив, что сварщик был конопат. Обычно лицо в таком положении наливается кровью, а у него наоборот отхлынуло, как у мертвеца.

— Г… г… готов… — выдавил из себя Етишкин.

— Кто готов? — переспросил Иван, и тут же сообразил, что сварочный кабель, конец которого уходил за край крыши, неспроста так туго натянут. Он даже оглядываться больше не стал, бросившись к парапету, сообразив, что Петрухи на крыше нет.

Он перегнулся через бордюр, выглянул. Петруха висел, вцепившись правой рукой в кабель. В первое мгновенье показалось Ивану, что тот еще жив. Но тут же надежда отпала, едва он увидел, что горло наставника захлестнула петля, пальцы меж шеей и кабелем посинели, а голова свесилась набок — как у людей, находящихся в сознании, никогда не бывает.

— Давно висит? — быстро спросил он.

— Откуда мне знать…

— Как его угораздило?

— Как, как… — проквакал напарник. — Если сонную пережало — конец.

Он еще на что-то надеялся, электросварщик Етишкин.

— Хватай… — сказал Иван. — Тащи… — прохрипел он.

Дотянуться до туловища повешенного не было никакой возможности. Они ухватили за кабель и стали подтягивать бездыханное тело наверх. Петля, вероятно, еще более затянулась на горле слесаря, но другого выхода они не видели.

— Если шейные позвонки хрустнули — то конец, — сказал Етишкин.

Подтянув, они ухватили Петруху подмышки. Вытянули, перебросили тело через полуметровый парапет. Иван первым делом ослабил удавку на шее Петрухи — это был не толстый рабочий кабель, на котором и узла не завязать, а тонкий и гибкий, нулевой, который тоже плохо годился для самоповешенья. Ибо, если и можно было из него наделать петель, то затянуть — вряд ли. Впрочем, никакой петли и не было, просто кабель дважды захлестнул шею, причем последующий виток перекрывал предыдущий так, что свободный конец оказался меж витками зажат.

Они оттащили Петруху подальше от края крыши и уложили на спину.

— Надо в рот заглянуть, — сказал Етишкин. — Если язык запал, то конец.

Иван попытался открыть слесарю рот, открыл, хотя и считал, что у повешенных язык не западает, а наоборот, высовывается и наружу торчит, свешиваясь на плечо. Язык был на месте, не посинел, не распух, во рту даже скопилась слюна, как будто повешенному бутерброд с килькой приснился, и Иван перевернул голову несколько набок, чтобы покойный не захлебнулся, не подавился слюной, в случае, если этот Лазарь очнется. Попутно он пытался сообразить, какую заметил в этом рту несуразность.

— Что там? — не давал сосредоточиться на несуразности сварщик Етишкин.

— Язык на месте, — сказал Иван, захлопывая со стуком зубов о зубы… о зубы… зубов… наставников рот.

— Если испугаться успел, то конец, — ныл и гнул своё сварщик Етишкин. — Если же не успел… — Он не договорил. — Может искусственное дыхание ему проделать?

Никакое дыхание уже не поможет, подумал Иван. Шея, наверное, сломана. Сонная артерия долгое время пережата была.