В 1485 году инквизиторы Яков Шпренгер и Генрих Инститорис, авторы знаменитого «Молота ведьм», по поручению папы Иннокентия приехали в маленький городок Равенсбург, дабы искоренить ереси. Там они обвинили в колдовстве и сожгли сорок восемь человек.
Добавить в моё избранное
76 мин, 55 сек 6861
— Что началось?
— Раз в году, перед Днем Всех Святых, в нескольких сестер вселяются бесы. Так было всегда. А первая аббатиса, говорят, исчезла прямо из своей кельи. Пропала, как ее и не было, с тех пор так и не нашли.
— Так может, сбежала?
— Она была немолодая женщина, — с укором проговорила сестра Мария. — Верная служительница господа. Вся ее жизнь была посвящена богу. Нет, тут другое, — девушка замолчала.
— Что? — поторопила Настя.
— Говорят, ее убил сам враг человеческий. С тех пор призрак матери Катарины бродит по монастырю и сводит с ума сестер.
Как у них тут все просто, подумала Настя. Враг человеческий то, враг человеческий сё… Крыша поехала — нечистый виноват, монашку пришили — тоже он. Чума, холера, понос и золотуха, неудачные роды, импотенция, измена жены, повышение цен на масло, а также неурожай репы и прокисшее молоко — все проделки дьявола. Как успевает? Бедняга, наверное, с копыт сбился, пакостя по мелочи людскому роду.
— Теперь инквизиция к нам придет, — продолжала сестра Мария. — Больше мать Анна скрывать не сможет…
Монастырский колокол пробил двенадцать раз.
— Вот и вставать надо, — грустно проговорила сестра Мария. — Ко всенощной пора.
Настя поднялась. Опоздание считалось серьезным проступком, обычно наказывалось ночным бдением.
В сумерках монахини спешили в храм, скользили быстро, бесшумно, опустив глаза. Они напоминали Насте вереницу серых призраков — тусклых, невыразительных, бесчувственных ко всему. Она в который раз пообещала себе сбежать из монастыря при первой же возможности.
Вдруг процессия замедлилась, потеряла стройность, изогнулась и наконец замерла — впереди, на крыльце храма, что-то происходило, оттуда доносились истерические выкрики, испуганные и растерянные голоса. Сестры вокруг Насти перешептывались, бормотали молитвы. Растолкав замерших, словно беспомощные овцы, женщин, она пробралась ближе к входу в храм.
На крыльце бесновалась монахиня в изодранной одежде, царапала себе лицо, выла.
— Сестра Милдгита, сестра Милдгита, — тихо позвала ее стоявшая неподалеку товарка. — Очнись, восславь имя господа, не поддавайся бесовскому искушению.
На мгновение бесноватая остановилась, замолчала, прислушиваясь к знакомому голосу. Лицо приняло осмысленное выражение, она озиралась, словно не понимая, где находится.
— Сотвори крестное знамение, — продолжали увещевать, — Во имя отца, сына…
— И святого духа? — взвизгнула сестра Милдгита. — Вот тебе!
Она схватилась за ворот своего платья, с удивительной для женских рук силой разодрала его до подола вместе с грубой толстой рубахой. Отшвырнула обрывки прочь, опустилась на колени, прорычала:
— Отче мой, сущий под землею… — оскалилась и бросилась на хрупкую монахиню.
Та не успела отскочить — зубы сестры Милдгиты впились ей в бедро.
— Пропустите, пропустите, — к крыльцу спешили сестры Ортензия и Ванда.
Могучие привратницы подхватили бесноватую, оттягивая ее от жертвы. Сестра Милдгита рычала, трясла головой, как бульдог, и так же крепко держала хватку. Разжать ей челюсти удалось, только просунув между ними большой ключ, который сестра Ортензия сняла со связки на поясе.
Сестру Милдгиту отволокли в подвал, раненую монахиню в залитом кровью платье проводили госпиталь. Взволнованные сестры отправились наконец ко всенощной.
В храме тоже было холодно. Спать хотелось смертельно. Не вслушиваясь в службу, Настя вместе со всеми автоматически повторяла: «Аминь», изо всех сил стараясь не закрыть слипающиеся веки. Нежное пение, запах воска и пышность убранства храма навевали не благость, а уныние. И мысли в голове тоже бродили унылые.
Что ж тут происходит? У четырех баб одновременно крыша поехала. И раньше, говорят, случаи были. Понятно: религиозная истерия в замкнутых тоталитарных сообществах распространяется со скоростью ветрянки. Но поведение монашек не походило на обычное кликушество — слишком много агрессии.
А вдруг это действительно заразно? Черт его знает, что здесь, в средневековье, за болячки. Может, грибок какой, поражающий мозг? Надо выбираться, еще раз решила Настя.
Он рассеянно смотрел в окно. Над грязным городом висел грязный осенний день, грязные люди спешили куда-то по своим грязным делам. Ничего. Скоро на Равенсбург опустится благословенная ночь, накроет черным покрывалом человеческую нечистоту. Ночь милосердна ко всем, перед нею равны красота и уродство. Ночь прекрасна и чиста. Люди боятся ее, прячутся в домах. Он улыбнулся. Их не спасут ни стены, ни замки. Все готово. Ночь — время зверя, и сегодня зверь выйдет на охоту.
Сенкевич
Вышли, когда начало смеркаться — ради безопасности, да и Аарон сказал, что к цыганам лучше наведываться вечером, когда все возвращаются с промысла.
— Раз в году, перед Днем Всех Святых, в нескольких сестер вселяются бесы. Так было всегда. А первая аббатиса, говорят, исчезла прямо из своей кельи. Пропала, как ее и не было, с тех пор так и не нашли.
— Так может, сбежала?
— Она была немолодая женщина, — с укором проговорила сестра Мария. — Верная служительница господа. Вся ее жизнь была посвящена богу. Нет, тут другое, — девушка замолчала.
— Что? — поторопила Настя.
— Говорят, ее убил сам враг человеческий. С тех пор призрак матери Катарины бродит по монастырю и сводит с ума сестер.
Как у них тут все просто, подумала Настя. Враг человеческий то, враг человеческий сё… Крыша поехала — нечистый виноват, монашку пришили — тоже он. Чума, холера, понос и золотуха, неудачные роды, импотенция, измена жены, повышение цен на масло, а также неурожай репы и прокисшее молоко — все проделки дьявола. Как успевает? Бедняга, наверное, с копыт сбился, пакостя по мелочи людскому роду.
— Теперь инквизиция к нам придет, — продолжала сестра Мария. — Больше мать Анна скрывать не сможет…
Монастырский колокол пробил двенадцать раз.
— Вот и вставать надо, — грустно проговорила сестра Мария. — Ко всенощной пора.
Настя поднялась. Опоздание считалось серьезным проступком, обычно наказывалось ночным бдением.
В сумерках монахини спешили в храм, скользили быстро, бесшумно, опустив глаза. Они напоминали Насте вереницу серых призраков — тусклых, невыразительных, бесчувственных ко всему. Она в который раз пообещала себе сбежать из монастыря при первой же возможности.
Вдруг процессия замедлилась, потеряла стройность, изогнулась и наконец замерла — впереди, на крыльце храма, что-то происходило, оттуда доносились истерические выкрики, испуганные и растерянные голоса. Сестры вокруг Насти перешептывались, бормотали молитвы. Растолкав замерших, словно беспомощные овцы, женщин, она пробралась ближе к входу в храм.
На крыльце бесновалась монахиня в изодранной одежде, царапала себе лицо, выла.
— Сестра Милдгита, сестра Милдгита, — тихо позвала ее стоявшая неподалеку товарка. — Очнись, восславь имя господа, не поддавайся бесовскому искушению.
На мгновение бесноватая остановилась, замолчала, прислушиваясь к знакомому голосу. Лицо приняло осмысленное выражение, она озиралась, словно не понимая, где находится.
— Сотвори крестное знамение, — продолжали увещевать, — Во имя отца, сына…
— И святого духа? — взвизгнула сестра Милдгита. — Вот тебе!
Она схватилась за ворот своего платья, с удивительной для женских рук силой разодрала его до подола вместе с грубой толстой рубахой. Отшвырнула обрывки прочь, опустилась на колени, прорычала:
— Отче мой, сущий под землею… — оскалилась и бросилась на хрупкую монахиню.
Та не успела отскочить — зубы сестры Милдгиты впились ей в бедро.
— Пропустите, пропустите, — к крыльцу спешили сестры Ортензия и Ванда.
Могучие привратницы подхватили бесноватую, оттягивая ее от жертвы. Сестра Милдгита рычала, трясла головой, как бульдог, и так же крепко держала хватку. Разжать ей челюсти удалось, только просунув между ними большой ключ, который сестра Ортензия сняла со связки на поясе.
Сестру Милдгиту отволокли в подвал, раненую монахиню в залитом кровью платье проводили госпиталь. Взволнованные сестры отправились наконец ко всенощной.
В храме тоже было холодно. Спать хотелось смертельно. Не вслушиваясь в службу, Настя вместе со всеми автоматически повторяла: «Аминь», изо всех сил стараясь не закрыть слипающиеся веки. Нежное пение, запах воска и пышность убранства храма навевали не благость, а уныние. И мысли в голове тоже бродили унылые.
Что ж тут происходит? У четырех баб одновременно крыша поехала. И раньше, говорят, случаи были. Понятно: религиозная истерия в замкнутых тоталитарных сообществах распространяется со скоростью ветрянки. Но поведение монашек не походило на обычное кликушество — слишком много агрессии.
А вдруг это действительно заразно? Черт его знает, что здесь, в средневековье, за болячки. Может, грибок какой, поражающий мозг? Надо выбираться, еще раз решила Настя.
Он рассеянно смотрел в окно. Над грязным городом висел грязный осенний день, грязные люди спешили куда-то по своим грязным делам. Ничего. Скоро на Равенсбург опустится благословенная ночь, накроет черным покрывалом человеческую нечистоту. Ночь милосердна ко всем, перед нею равны красота и уродство. Ночь прекрасна и чиста. Люди боятся ее, прячутся в домах. Он улыбнулся. Их не спасут ни стены, ни замки. Все готово. Ночь — время зверя, и сегодня зверь выйдет на охоту.
Сенкевич
Вышли, когда начало смеркаться — ради безопасности, да и Аарон сказал, что к цыганам лучше наведываться вечером, когда все возвращаются с промысла.
Страница 21 из 23
