Клинок инквизиции

Давно его так сильно не тянуло ни к одной женщине.

Эльза храпела в углу. Сенкевич с Аароном поужинали сыром и хлебом, улеглись рядом с хозяйкой. То ли дело было в чертовых блохах, то ли в воспоминаниях о цыганке, но Сенкевич долго не мог уснуть, ворочался с боку на бок, ощущая странную ломоту в костях. И курить хотелось смертельно. Такого даже в зоне не было, там всегда можно найти сигареты. Чертово Средневековье… Чем можно заменить табак? Вспомнил: дед рассказывал, что в войну заядлые курильщики делали самокрутки из какой-то травы. Только вот из какой? Сколько он ни напрягал память — так и не сумел вытащить нужную информацию. Наконец толкнул в бок алхимика:

— Аарон! Спишь?

Мальчишка заворочался, хрипло спросил:

— Что?

— Ты ж у аптекаря работал. Не захватил оттуда каких травок?

— Есть один сбор, — Аарон сполз с постели, побрел в угол, повозился там, протянул холщовый мешочек: — Вот.

Сенкевич потрогал содержимое мешочка: сухая измельченная трава, на ощупь в точности табак. Понюхал: пахло приятно — пряно, горьковато, почему-то знакомо. Спросил на всякий случай:

— Не ядовитый?

— Нет, сонный, — утешил парень, — успокаивает. Только его надо в кипятке заваривать, в пропорции…

— Бумага есть? — перебил Сенкевич.

— Книга только, — Аарон подал потрепанный томик.

Страницы были толстоватые, засаленные и тоже пахли травой. Хрен с ним, решил Сенкевич, все равно другой нет. Зажег свечу и принялся за работу: оторвал полстраницы, не обращая внимания на протестующий шепот алхимика, неловко свернул самокрутку. Оценивающе посмотрел на кривоватое изделие, прикурил от свечи, затянулся. В горло ударило непривычно едким дымом, завоняло паленой бумагой. Сенкевич зашелся в кашле, отдышался, подумал, потянул еще. Вторая затяжка пошла легче. Сдержав новый приступ кашля, выкурил самокрутку.

— Что вы делаете? — страшным шепотом вопросил Аарон.

Сенкевич усмехнулся. Жить стало гораздо веселее.

— Это магический ритуал? — любопытствовал мальчишка.

— Да… своего рода, — Сенкевич вдруг расхохотался.

Аарон выглядел забавно. Очень забавно. Эти лохмы, выпуклые глаза, выражение бесконечного интереса на подвижной физиономии. А уж говорил…

— Ритуал… — ржал Сенкевич, — Ри-ту-ал.

Слово было невыносимо смешным. И голос Аарона, и дом этот, и тряпки, на которых приходилось спать. Смешными были и мухи, ползавшие по стенам — какого черта они тут делают, в октябре-то? А уж каким забавным увиделось его собственное положение — сидит здесь в нищей хибаре, слушает храп грязной шлюхи, беседует с малолетним придурком о ри-ту-а-лах, курит травку… Стоп! Травка… Сенкевич снова разразился хохотом. Между приступами смеха выдавил:

— Что за траву ты мне дал?

— Так сонный сбор, — развел руками алхимик, — Маковая соломка и немного конопли.

— А-а-а-а! — завыл Сенкевич, — Так я дури нашмалялся, сейчас еще по хавчику прибьет. То-то слышу, запашок знакомый…

Он рухнул рядом с Эльзой, сотрясаясь от хохота. Постепенно сознание прояснилось. Такая альтернатива табаку не годится, с сожалением подумал Сенкевич. Ему здесь нужна трезвая голова.

Наконец он задремал и увидел красивый радужный сон. Кажется, там были розовые пони и горшочки с золотом.

«Отче наш», при отправлении черной мессы читается задом наперед.

Я не понимаю. (Нем.)

Не понимаю… Не понимаю… Не убивай меня… (Нем.)

Марта, доченька! Ее убили! (Нем.)

Она жива. (Нем.)

Что с тобой, дитя? Продолжим постриг. (Нем.)

Нет, никакого пострига. Что вообще происходит? Где я? (Нем.)

Будь проклят, Фридрих Берг! Предатель, будь проклят! Чтоб тебе захлебнуться в крови!

Вероника, бедное мое дитя… Что же будет с нами? (Нем.)

Отче наш, сущий на небесах. Да святится имя твое. (Нем.)

Дагэки — атакующий, сильный удар в айкидо.

Цуки-дзёдан — удар кулаком в область подбородка.