Итак, приглашение внутрь «Третьего Тоннеля Времени: 1879 год» состоялась. Время идет вспять и это из 1997 года.
Добавить в моё избранное
78 мин, 29 сек 2979
Привстает с табуретки. Протягивает ему свечу и дает спички.
ИВАН ФЕДОРОВИЧ КАРАМАЗОВ. Да-да. Конечно, дорогой мой Григорий Васильевич. Я рад помочь тебе во всем.
ГРИГОРИЙ ВАСИЛЬЕВИЧ КУТУЗОВ. И что это душа твоя мечется. Так и трепещет. То бросишься в одно, то в… другое. Знаменит, небось, стал в Москве и столице Петербурге, Вань? Слышал я о тебе, да слышал… Фортуна на твоей стороне! Все тебя любят. Да и отец твой родной, прости его, Христос, не чает в тебе души. Еле дождался. Ах, разве это не чудо. Радость-то какая. Ах, какая радость для… тебя. А для меня-то! И Дмитрий Федорович и Иван Федорович вместе в доме. Ах, хорошо.
ИВАН ФЕДОРОВИЧ КАРАМАЗОВ. Спасибо, мой родной, Григорий Васильевич. Любишь ты меня. Знаю, как родного… любишь. Вух… крепко.
Подходит, обнимает.
ГРИГОРИЙ ВАСИЛЬЕВИЧ КУТУЗОВ. Ты не серчай на отца, Федора Павловича. Он не сдержанный. Винит тебя под руку, сгоряча… в жидовстве. Не брани его. Ведь мать твоя, Софья или, по вашему, Сарра, была не нашей веры. Вот и похоронена она на краю кладбища. А не как это водится у них, в семье Карамазова, с помпезностью на горе и в центре. Видел могилу деда и бабки… Карамазовых? Конечно, видел! Сам все понимаешь. Так-то оно, Вань, так! Непокой твой на душе, знаю от чего. Борется в тебе тайна… Тайна у тебя с самим собой. Тайна, что не выкрест ты, как Алеша. Все у тебя не так. У Григория Васильевича, меня, жил ты, помнишь-то. Только три месяца жили мы вместе с тобой после того, как твоя маменька умерла, хилая ласточка. Не смог я за то время все необходимое сделать. Царство ей небесное во веки веков. Не успел я окрестить тебя. Куда тебе помнить, что тогда жена моя… хворала тяжело. Вот и сошло нам твое не крещение… по боку. Прости Господи.
Крестится.
ГРИГОРИЙ ВАСИЛЬЕВИЧ КУТУЗОВ. А когда ты уехал от нас, все было для тебя «из разных рук». То сердобольная твоя генеральша умерла, то свояки ее… разъехались по заграницам. Так и жил ты до тринадцати лет у Предводителя дворянства, не знаючи о своей непутевой вере. Никто тебя об этом не пытал. Никому не приходило в голову спросить. Он и только он, Ефим Петрович Поленов, взял трех на себя. Он все разузнал и скрыл от всех, что ты… еврей по матери. А то… не взяли бы тебя в гимназию или университет. Да и… места оседлости для евреев царь не отменял в те годы. Так и пошел ты и пошел, скрывая… веру свою. Все открылось для меня, когда брат твой пошел на первое крещение в монастырь. Старец Зосима, тогда-то и открыл все о нем и тебе из церковных книг. Помню, сказал он: «Бога-то нельзя обманывать». Если без креста отрок, то какое там причащение. Я не могу благословить отрока, как христианин. Не могу снять грех или дать тебе… исповедоваться отроку без креста.
ИВАН ФЕДОРОВИЧ КАРАМАЗОВ. Да, так и остался я ничей. И в синагоге никогда не был. Нет ее в нашем городе. Да и к церкви Православной оказался не приучен. Верится мне, что нет у человека бессмертной души, а значит человеку все можно?
Григорий Васильевич вздрагивает, начинает молиться.
ГРИГОРИЙ ВАСИЛЬЕВИЧ КУТУЗОВ. Ты только, родной, не серчай и не дыбься. Не будь злобливым на отца, если и зовет он тебя «жиденок»…
Григорий Васильевич встает и обнимает.
ГРИГОРИЙ ВАСИЛЬЕВИЧ КУТУЗОВ. Пьяный… барин всегда… зол. Отец… барин всегда отец. Любит он семя свое. А теперь-то и подавно… так-то. Кажется, что я для него уже и не лакей больше. Гувернер ему чаще нужен. Вот и я при нем, как при малом детушке теперь. В детство… он впадает, врачи сказывают.
ИВАН ФЕДОРОВИЧ КАРАМАЗОВ. Не серчаю я на него, Федора Павловича! Нет, не серчаю. Только завидую я Алексею. Выкрест он. Веры православной, а отсюда… на душе у него покой. На Иерусалим в душе не оглядывается он. Здесь его родина. Здесь его корни. Здесь… могила его и его земляков. На сердце у него равновесие во всем.
ГРИГОРИЙ ВАСИЛЬЕВИЧ КУТУЗОВ. Да, так оно… было так. Сиротство его в четыре года все разрешило… за него, мальчонку — несмышленыша. Моложе он тебя был на три года, крестил его Ефим Петрович Поленов без спроса, без его на то детского разрешения. Не смог Ефим до тебя… добраться! Ты-то, Иван Федорович, сказывали, боком-боком от такого ушел. Да, чего старое ворошить. Любили Алешу безумно в семье у Предводителя дворянства в той губернии. Помнишь? Что до тебя, то и ты не лыком шит! Ты же был, Иван Федорович, всегда… угрюмым, схоронившимся в углу. О вере в Христа, как еврейского сына в Израиле, остерегался… говорить громко.
ИВАН ФЕДОРОВИЧ КАРАМАЗОВ. Так, Григорий Васильевич! Так… оно и сейчас, да только пуще… скрыто за семью замками на бездомной душе. Сердца никому не открываю. Вот и в книгах пишу… о Боге. А сам? А сам вижу, что все это… фарс и насмешка. Всех одурачил, аж самому… гадко до скверны. К водке Смирновой, мятной или, на худой конец, померанцевой, вот тянет более день ото дня. Тоскую…
ГРИГОРИЙ ВАСИЛЬЕВИЧ КУТУЗОВ. Плохо, что не был ты на могиле матери, грешницы Сарры Ивановны.
ИВАН ФЕДОРОВИЧ КАРАМАЗОВ. Да-да. Конечно, дорогой мой Григорий Васильевич. Я рад помочь тебе во всем.
ГРИГОРИЙ ВАСИЛЬЕВИЧ КУТУЗОВ. И что это душа твоя мечется. Так и трепещет. То бросишься в одно, то в… другое. Знаменит, небось, стал в Москве и столице Петербурге, Вань? Слышал я о тебе, да слышал… Фортуна на твоей стороне! Все тебя любят. Да и отец твой родной, прости его, Христос, не чает в тебе души. Еле дождался. Ах, разве это не чудо. Радость-то какая. Ах, какая радость для… тебя. А для меня-то! И Дмитрий Федорович и Иван Федорович вместе в доме. Ах, хорошо.
ИВАН ФЕДОРОВИЧ КАРАМАЗОВ. Спасибо, мой родной, Григорий Васильевич. Любишь ты меня. Знаю, как родного… любишь. Вух… крепко.
Подходит, обнимает.
ГРИГОРИЙ ВАСИЛЬЕВИЧ КУТУЗОВ. Ты не серчай на отца, Федора Павловича. Он не сдержанный. Винит тебя под руку, сгоряча… в жидовстве. Не брани его. Ведь мать твоя, Софья или, по вашему, Сарра, была не нашей веры. Вот и похоронена она на краю кладбища. А не как это водится у них, в семье Карамазова, с помпезностью на горе и в центре. Видел могилу деда и бабки… Карамазовых? Конечно, видел! Сам все понимаешь. Так-то оно, Вань, так! Непокой твой на душе, знаю от чего. Борется в тебе тайна… Тайна у тебя с самим собой. Тайна, что не выкрест ты, как Алеша. Все у тебя не так. У Григория Васильевича, меня, жил ты, помнишь-то. Только три месяца жили мы вместе с тобой после того, как твоя маменька умерла, хилая ласточка. Не смог я за то время все необходимое сделать. Царство ей небесное во веки веков. Не успел я окрестить тебя. Куда тебе помнить, что тогда жена моя… хворала тяжело. Вот и сошло нам твое не крещение… по боку. Прости Господи.
Крестится.
ГРИГОРИЙ ВАСИЛЬЕВИЧ КУТУЗОВ. А когда ты уехал от нас, все было для тебя «из разных рук». То сердобольная твоя генеральша умерла, то свояки ее… разъехались по заграницам. Так и жил ты до тринадцати лет у Предводителя дворянства, не знаючи о своей непутевой вере. Никто тебя об этом не пытал. Никому не приходило в голову спросить. Он и только он, Ефим Петрович Поленов, взял трех на себя. Он все разузнал и скрыл от всех, что ты… еврей по матери. А то… не взяли бы тебя в гимназию или университет. Да и… места оседлости для евреев царь не отменял в те годы. Так и пошел ты и пошел, скрывая… веру свою. Все открылось для меня, когда брат твой пошел на первое крещение в монастырь. Старец Зосима, тогда-то и открыл все о нем и тебе из церковных книг. Помню, сказал он: «Бога-то нельзя обманывать». Если без креста отрок, то какое там причащение. Я не могу благословить отрока, как христианин. Не могу снять грех или дать тебе… исповедоваться отроку без креста.
ИВАН ФЕДОРОВИЧ КАРАМАЗОВ. Да, так и остался я ничей. И в синагоге никогда не был. Нет ее в нашем городе. Да и к церкви Православной оказался не приучен. Верится мне, что нет у человека бессмертной души, а значит человеку все можно?
Григорий Васильевич вздрагивает, начинает молиться.
ГРИГОРИЙ ВАСИЛЬЕВИЧ КУТУЗОВ. Ты только, родной, не серчай и не дыбься. Не будь злобливым на отца, если и зовет он тебя «жиденок»…
Григорий Васильевич встает и обнимает.
ГРИГОРИЙ ВАСИЛЬЕВИЧ КУТУЗОВ. Пьяный… барин всегда… зол. Отец… барин всегда отец. Любит он семя свое. А теперь-то и подавно… так-то. Кажется, что я для него уже и не лакей больше. Гувернер ему чаще нужен. Вот и я при нем, как при малом детушке теперь. В детство… он впадает, врачи сказывают.
ИВАН ФЕДОРОВИЧ КАРАМАЗОВ. Не серчаю я на него, Федора Павловича! Нет, не серчаю. Только завидую я Алексею. Выкрест он. Веры православной, а отсюда… на душе у него покой. На Иерусалим в душе не оглядывается он. Здесь его родина. Здесь его корни. Здесь… могила его и его земляков. На сердце у него равновесие во всем.
ГРИГОРИЙ ВАСИЛЬЕВИЧ КУТУЗОВ. Да, так оно… было так. Сиротство его в четыре года все разрешило… за него, мальчонку — несмышленыша. Моложе он тебя был на три года, крестил его Ефим Петрович Поленов без спроса, без его на то детского разрешения. Не смог Ефим до тебя… добраться! Ты-то, Иван Федорович, сказывали, боком-боком от такого ушел. Да, чего старое ворошить. Любили Алешу безумно в семье у Предводителя дворянства в той губернии. Помнишь? Что до тебя, то и ты не лыком шит! Ты же был, Иван Федорович, всегда… угрюмым, схоронившимся в углу. О вере в Христа, как еврейского сына в Израиле, остерегался… говорить громко.
ИВАН ФЕДОРОВИЧ КАРАМАЗОВ. Так, Григорий Васильевич! Так… оно и сейчас, да только пуще… скрыто за семью замками на бездомной душе. Сердца никому не открываю. Вот и в книгах пишу… о Боге. А сам? А сам вижу, что все это… фарс и насмешка. Всех одурачил, аж самому… гадко до скверны. К водке Смирновой, мятной или, на худой конец, померанцевой, вот тянет более день ото дня. Тоскую…
ГРИГОРИЙ ВАСИЛЬЕВИЧ КУТУЗОВ. Плохо, что не был ты на могиле матери, грешницы Сарры Ивановны.
Страница 3 из 23
