История, которую я хочу поведать на этих листах бумаги, случилась со мной в декабре 2010 года. Она является самой ужасной чередой событий, которую мне довелось пережить за свои 43 года жизни. Не обладая большими писательскими навыками, я не собираюсь вызвать у читателя сострадание или какое-то подобное этому чувство…
Добавить в моё избранное
49 мин, 9 сек 17364
Мне никогда не забыть её взгляда, которым она провожала свою дочь. Я не в силах его описать. Должно быть, потому что у меня никогда не было детей, и я не знаю каково потерять их, отдав в руки незнакомца по собственной воле.
— А я? Отпустите меня! Мне всего девятнадцать! — взмолилась девушка и на её глазах навернулись крупные слёзы. Быстро пробежав по щекам, они сорвались на белую скатерть стола. Вслед за ними упали ещё несколько.
Радковский посмотрел на неё с тем выражением, которые присутствовало на его лице десять минут назад: спокойным, холодным, несколько насмехающимся.
— Нет, — наконец выговорил он. — Для вас мы найдём применение, — и он широко улыбнулся ей, обнажив ряд посеревших зубов.
Слёзы ручейками потекли по глазам девушки. Она вся тряслась. Бледная, она стала похожа на живой труп; сидела на стуле, не двигалась, а только сотрясалась от частой мелкой дрожи. Широко раскрытые глаза уставились в одну точку. У неё был шок.
Должно быть, так подумал и Радковский. Он подошёл к девушке, присел на корточки, достал из кармана белый носовой платок и принялся вытирать слёзы.
— Ну же. Не стоит лить слёз, — белый платок покрылся грязными разводами от потёкшей косметики. — Не плачь…
Так успокаивают родители своих маленьких детей. Так же успокаивала меня мать, когда я уронил подтаявшее на солнце мороженое на землю в парке.
Так успокаивают безумцы своих подопытных, когда волнуются за их психическое состояние.
Только сейчас это были не слёзы обиды. Это были слезы страха. Страха перед неизвестностью и неизбежностью.
Радковский стоял ко мне спиной, а охрана была полностью обращена к нему, готовая в нужный момент защитить хозяина. И когда я понял, что остался без внимания, словно из далёкого тоннеля, отражаясь от его стен и коверкаясь, до меня дошёл знакомый голосок.
Нужно что-то делать. Нужно бежать!
Но я даже не знаю куда.
Дверь, прямо перед тобой. Пока есть хоть толика шанса сбежать — беги!
И на сей раз я побежал. Время застыло, а может даже и пошло вспять.
Я бежал под бешеный стук крови в висках, ничего не слыша и ничего не замечая. Только я и дверь, которая стала для меня целью жизни. Шум и крики доносились до меня будто из совершенно чужой реальности, а в этой — только я и дверь. Когда я настиг её, прямо рядом со мной в стену врезалась дробь. Издав дикий треск, она выбила мелкие щепки и клубы пыли. Дорогие красные обои с золотым узором превратились в рваные лохмотья.
В тот момент, когда я осмелился бежать, я даже и не подумал, что дверь может быть заперта. Я просто рванул к ней.
— Не стреляйте! Ему некуда бежать! — послышалось из той далёкой другой реальности.
Дверь оказалась не заперта. Но я толкнул её с такой силой, что отскочив от стены, она закрылась за мной, когда я уже бежал по слабо освещённой сети коридоров. Дорогие подсвечники, те же красные обои с золотым узором, и картины, образы с которых смотрели на меня и улыбались — точные копии своего хозяина. Словно олицетворение всемирного зла они не спускали с меня глаз.
Я бежал. Бежал от этих образов. Бежал от того человека с холодной ухмылкой. Бежал от всего этого кошмара подальше. А за мной уже была погоня. Несколько пар ног были совсем близко. Я смог расслышать это, несмотря на бьющую в голове кровь.
Сети коридоров никак не было конца. Снаружи этот дом казался мне не таким огромным. А может быть я просто бегал по кругу. Я уже готовился почувствовать на своей шее мёртвую хватку преследователей, но этого не происходило. Можно было бы остановиться и дать им отпор, но вместо этого я на ходу сорвал со стены небольшую картину в тяжёлой дубовой раме. Было абсолютно наплевать, что изображено на картине, и какую художественную ценность она несёт. Я уготовил для неё небольшую роль в моём спасении.
Когда передо мной оказался длинный освещённый только лунным светом коридор, а позади отчётливо слышался топот ног, я поймал момент и швырнул картину так, как метают диски олимпийцы.
Попаду или нет? Пан или пропал?
Пан.
Дубовая рама угодила прямо в нос одному из преследователей. Раздался отчётливый хруст и дикий вопль, пронзивший тихое ночное пространство. Те, кто бежали позади пострадавшего, не успев затормозить, налетели на него сзади, и глухой бесформенный грохот известил меня о том, что все они повалились на пол. Мне удалось убежать довольно далеко, и я почувствовал себя чемпионом, взявшим золотую медаль.
Очередной поворот оказался тупиком. Я остановился. Прямо передо мной была дверь, слева — окна, проливающие в коридор холодный лунный свет, справа — ещё две двери. Первой я толкнул ту, что была прямо передо мной. Она оказалась заперта. Во мне будто что-то оборвалось в момент, когда пробежала мысль о том, что я попадусь вот так — как крыса в тупике. Золотая медаль мигом растворилась, не оставив и следа.
— А я? Отпустите меня! Мне всего девятнадцать! — взмолилась девушка и на её глазах навернулись крупные слёзы. Быстро пробежав по щекам, они сорвались на белую скатерть стола. Вслед за ними упали ещё несколько.
Радковский посмотрел на неё с тем выражением, которые присутствовало на его лице десять минут назад: спокойным, холодным, несколько насмехающимся.
— Нет, — наконец выговорил он. — Для вас мы найдём применение, — и он широко улыбнулся ей, обнажив ряд посеревших зубов.
Слёзы ручейками потекли по глазам девушки. Она вся тряслась. Бледная, она стала похожа на живой труп; сидела на стуле, не двигалась, а только сотрясалась от частой мелкой дрожи. Широко раскрытые глаза уставились в одну точку. У неё был шок.
Должно быть, так подумал и Радковский. Он подошёл к девушке, присел на корточки, достал из кармана белый носовой платок и принялся вытирать слёзы.
— Ну же. Не стоит лить слёз, — белый платок покрылся грязными разводами от потёкшей косметики. — Не плачь…
Так успокаивают родители своих маленьких детей. Так же успокаивала меня мать, когда я уронил подтаявшее на солнце мороженое на землю в парке.
Так успокаивают безумцы своих подопытных, когда волнуются за их психическое состояние.
Только сейчас это были не слёзы обиды. Это были слезы страха. Страха перед неизвестностью и неизбежностью.
Радковский стоял ко мне спиной, а охрана была полностью обращена к нему, готовая в нужный момент защитить хозяина. И когда я понял, что остался без внимания, словно из далёкого тоннеля, отражаясь от его стен и коверкаясь, до меня дошёл знакомый голосок.
Нужно что-то делать. Нужно бежать!
Но я даже не знаю куда.
Дверь, прямо перед тобой. Пока есть хоть толика шанса сбежать — беги!
И на сей раз я побежал. Время застыло, а может даже и пошло вспять.
Я бежал под бешеный стук крови в висках, ничего не слыша и ничего не замечая. Только я и дверь, которая стала для меня целью жизни. Шум и крики доносились до меня будто из совершенно чужой реальности, а в этой — только я и дверь. Когда я настиг её, прямо рядом со мной в стену врезалась дробь. Издав дикий треск, она выбила мелкие щепки и клубы пыли. Дорогие красные обои с золотым узором превратились в рваные лохмотья.
В тот момент, когда я осмелился бежать, я даже и не подумал, что дверь может быть заперта. Я просто рванул к ней.
— Не стреляйте! Ему некуда бежать! — послышалось из той далёкой другой реальности.
Дверь оказалась не заперта. Но я толкнул её с такой силой, что отскочив от стены, она закрылась за мной, когда я уже бежал по слабо освещённой сети коридоров. Дорогие подсвечники, те же красные обои с золотым узором, и картины, образы с которых смотрели на меня и улыбались — точные копии своего хозяина. Словно олицетворение всемирного зла они не спускали с меня глаз.
Я бежал. Бежал от этих образов. Бежал от того человека с холодной ухмылкой. Бежал от всего этого кошмара подальше. А за мной уже была погоня. Несколько пар ног были совсем близко. Я смог расслышать это, несмотря на бьющую в голове кровь.
Сети коридоров никак не было конца. Снаружи этот дом казался мне не таким огромным. А может быть я просто бегал по кругу. Я уже готовился почувствовать на своей шее мёртвую хватку преследователей, но этого не происходило. Можно было бы остановиться и дать им отпор, но вместо этого я на ходу сорвал со стены небольшую картину в тяжёлой дубовой раме. Было абсолютно наплевать, что изображено на картине, и какую художественную ценность она несёт. Я уготовил для неё небольшую роль в моём спасении.
Когда передо мной оказался длинный освещённый только лунным светом коридор, а позади отчётливо слышался топот ног, я поймал момент и швырнул картину так, как метают диски олимпийцы.
Попаду или нет? Пан или пропал?
Пан.
Дубовая рама угодила прямо в нос одному из преследователей. Раздался отчётливый хруст и дикий вопль, пронзивший тихое ночное пространство. Те, кто бежали позади пострадавшего, не успев затормозить, налетели на него сзади, и глухой бесформенный грохот известил меня о том, что все они повалились на пол. Мне удалось убежать довольно далеко, и я почувствовал себя чемпионом, взявшим золотую медаль.
Очередной поворот оказался тупиком. Я остановился. Прямо передо мной была дверь, слева — окна, проливающие в коридор холодный лунный свет, справа — ещё две двери. Первой я толкнул ту, что была прямо передо мной. Она оказалась заперта. Во мне будто что-то оборвалось в момент, когда пробежала мысль о том, что я попадусь вот так — как крыса в тупике. Золотая медаль мигом растворилась, не оставив и следа.
Страница 9 из 14
