Сначала Ешка услышала звуки, будто рядом с ней билось чьё-то громадное сердце. Потом глухие удары переросли в ритмичное содроганье земли, которой когда-то засыпали Ешку. С надсадным хряпом лопнули корни, опутавшие, пронзившие её тело. Зашевелился язык, вытолкнул изо рта печать — политую воском тряпку. Заныли, срастаясь, переломанные кости.
Добавить в моё избранное
45 мин, 20 сек 9736
Это почувствовала ближняя нежить, и лес наполнился шорохами: быть пиру!
Раненый из последних сил подошёл к черёмухе и упал на колени. Повернул голову, подставив шею. Догадливый какой…
Ешка вышла из-под полога листвы. Ослушника, который никого не привёл, следовало наказать. Но… откуда дым-то? И запах пропастины?
Ешка тронула бубен. Он отозвался глухим рокотом. Тогда она позволила бывшему насильнику: «Говори»…
Горло недобитка вдруг вздрогнуло, а изо рта вырвались вой, кашель, невразумительные выкрики. Ешка подождала немного, а когда уже потеряла терпение, разобрала:
— Кипчаки! Нет никого живого…
Кипчаками когда-то пугали малых. Ей-то какое дело до врагов: князя с его крестовым, кипчаков, норовивших напасть исподтишка, разбойного люда, который берётся из разорённых сёл или от того, что головы дурны? Но недобиток вымолвил:
— Леса жечь будут…
И повалился на землю.
А из чащи донёсся заунывный крик вытьяна. Почуял беду. Как тогда, во время Круга…
Ветряным шумом запел в руках бубен.
Ночь в лесу настала быстрее, чем погасло солнце и потемнело небо.
Ешка уже не смогла ждать. Подняла вверх бубен, который точно захлебнулся радостью, закружилась от лёгкости в теле.
Раненый очнулся, зашевелился от холода — земля быстро выстывала, — приподнял голову и уставился на Ешку. И увидел не малую, над которой жестоко надругался; не ведунью, страшно ему отомстившую, подчинив его разум и тело. Не оголодавшую нежить. А ту, чьё имя в темноте произносить нельзя.
Мара… Сама смерть, что пляшет на костях и смеётся там, где человеку горе.
Проморгался, и вновь перед ним малая.
Спросила, глядя на него сверху вниз:
— Как зовут-кличут?
— Ушкан я. Пришлые мы с отцом. У дядьки в Быховце остановились. Отец извозом занялся… — заторопился, глотая слова. Может, эта девка не выпьет кровь и не бросит на поживу тем, кто шуршит, где потемнее.
Неподалёку колыхнулась трава, приподнялся слой многолетнего опадня. Из-под него сверкнул голодом лихой глаз. Ешка шикнула: «Кыш!» Опадень осел, стал просто слежавшейся листвой.
— Возьми под защиту… — прошептал и ткнулся лбом в землю от стыда и вины. Уж очень помирать не хотелось.
— Что ж у своего крестового защиты не просишь? — вымолвила малая.
Ушкан рванул шнурок с шеи, отбросил фигурку Бога-на-Кресте.
А девка расхохоталась так, что всё кругом зазвенело.
Ушкан глянул на грудь и затрясся: кожа запеклась до черноты. Этот крест уже не снять…
— Не тронет тебя никто. Ступай себе. Возвращаю отнятое не по своей воле — твою жизнь. Но так тому и быть, — сказала девка и пошла туда, откуда он появился.
— Кто ты? — спросил Ушкан тихо, еле шевеля губами.
Девка обернулась — услышала, будто рядом стояла.
— Ешкой раньше звали. А теперь, кажись, полуночница, — ответила и двинулась дальше.
— Прости меня, Ешка! — взвыл Ушкан. — Прости, отслужу тебе!
Поднялся и, цепляясь в темноте остатками штанов за кусты и высокие травы, заторопился следом. Да где ж догнать эту Ешку! Точно летит над землёй.
Но почему-то ночной путь — в полдня дороги — показался короче. Очень скоро ветер принёс лай злобных кипчакских псов. Ещё чуть пройти — и за подлеском начнутся поля.
Ушкан ещё больше заторопился. Он перестал обращать внимание на шорохи, которые преследовали его, на яркое, но зыбкое мерцание чьих-то глаз то тут, то там. Сказала же Ешка: не тронут. Значит, ему нечего бояться. Он в драку бы полез, если б кто-то два дня назад поддел его: ты, Ушкан, малую девку, да ещё тобой же порченную, слушаться будешь, как отца, побежишь за ней без огляда. А теперь…
Не поостерёгся Ушкан. Да не зверя, не нежить, а человека. Оплошал, и петля-удавка захлестнула его шею.
Ешка была счастлива. Лунный свет омыл её покалеченное тело, загладил царапины, выбелил синяки, заставил кожу сиять жемчужным светом. Ноги словно скользили над кочками, а глаза пронзали темень и видели всё лучше, чем днём.
В подлеске ноздри уловили едкий запах гари, беды и чьего-то страха. Ешка остановилась. Кто-то схоронился здесь.
Послышалось хныканье:
— Велько… братко… — дрожа от страха, прошептал какой-то малец.
— Тихо ты… кипчаки рядом, — через некоторое время отозвался, видимо, брат мальца. — У них псы… учуют и порвут.
— Велько… — не унялся малец.
Ешка усмехнулась. Стоит показаться ребятам. Чтоб сидели тихо, как неживые. Или… Нет, младенческая кровушка не для неё.
Ешка в один миг оказалась рядом с раскидистой ивой. Как же громко бьётся в страхе человеческое сердце! Прямо на весь лес. Зато движения полуночницы беззвучны для людей.
Раздвинула ветки рукой и глянула на скорчившиеся фигурки.
— А-а! — придушенно выдохнул старший, увидев Ешку.
Раненый из последних сил подошёл к черёмухе и упал на колени. Повернул голову, подставив шею. Догадливый какой…
Ешка вышла из-под полога листвы. Ослушника, который никого не привёл, следовало наказать. Но… откуда дым-то? И запах пропастины?
Ешка тронула бубен. Он отозвался глухим рокотом. Тогда она позволила бывшему насильнику: «Говори»…
Горло недобитка вдруг вздрогнуло, а изо рта вырвались вой, кашель, невразумительные выкрики. Ешка подождала немного, а когда уже потеряла терпение, разобрала:
— Кипчаки! Нет никого живого…
Кипчаками когда-то пугали малых. Ей-то какое дело до врагов: князя с его крестовым, кипчаков, норовивших напасть исподтишка, разбойного люда, который берётся из разорённых сёл или от того, что головы дурны? Но недобиток вымолвил:
— Леса жечь будут…
И повалился на землю.
А из чащи донёсся заунывный крик вытьяна. Почуял беду. Как тогда, во время Круга…
Ветряным шумом запел в руках бубен.
Ночь в лесу настала быстрее, чем погасло солнце и потемнело небо.
Ешка уже не смогла ждать. Подняла вверх бубен, который точно захлебнулся радостью, закружилась от лёгкости в теле.
Раненый очнулся, зашевелился от холода — земля быстро выстывала, — приподнял голову и уставился на Ешку. И увидел не малую, над которой жестоко надругался; не ведунью, страшно ему отомстившую, подчинив его разум и тело. Не оголодавшую нежить. А ту, чьё имя в темноте произносить нельзя.
Мара… Сама смерть, что пляшет на костях и смеётся там, где человеку горе.
Проморгался, и вновь перед ним малая.
Спросила, глядя на него сверху вниз:
— Как зовут-кличут?
— Ушкан я. Пришлые мы с отцом. У дядьки в Быховце остановились. Отец извозом занялся… — заторопился, глотая слова. Может, эта девка не выпьет кровь и не бросит на поживу тем, кто шуршит, где потемнее.
Неподалёку колыхнулась трава, приподнялся слой многолетнего опадня. Из-под него сверкнул голодом лихой глаз. Ешка шикнула: «Кыш!» Опадень осел, стал просто слежавшейся листвой.
— Возьми под защиту… — прошептал и ткнулся лбом в землю от стыда и вины. Уж очень помирать не хотелось.
— Что ж у своего крестового защиты не просишь? — вымолвила малая.
Ушкан рванул шнурок с шеи, отбросил фигурку Бога-на-Кресте.
А девка расхохоталась так, что всё кругом зазвенело.
Ушкан глянул на грудь и затрясся: кожа запеклась до черноты. Этот крест уже не снять…
— Не тронет тебя никто. Ступай себе. Возвращаю отнятое не по своей воле — твою жизнь. Но так тому и быть, — сказала девка и пошла туда, откуда он появился.
— Кто ты? — спросил Ушкан тихо, еле шевеля губами.
Девка обернулась — услышала, будто рядом стояла.
— Ешкой раньше звали. А теперь, кажись, полуночница, — ответила и двинулась дальше.
— Прости меня, Ешка! — взвыл Ушкан. — Прости, отслужу тебе!
Поднялся и, цепляясь в темноте остатками штанов за кусты и высокие травы, заторопился следом. Да где ж догнать эту Ешку! Точно летит над землёй.
Но почему-то ночной путь — в полдня дороги — показался короче. Очень скоро ветер принёс лай злобных кипчакских псов. Ещё чуть пройти — и за подлеском начнутся поля.
Ушкан ещё больше заторопился. Он перестал обращать внимание на шорохи, которые преследовали его, на яркое, но зыбкое мерцание чьих-то глаз то тут, то там. Сказала же Ешка: не тронут. Значит, ему нечего бояться. Он в драку бы полез, если б кто-то два дня назад поддел его: ты, Ушкан, малую девку, да ещё тобой же порченную, слушаться будешь, как отца, побежишь за ней без огляда. А теперь…
Не поостерёгся Ушкан. Да не зверя, не нежить, а человека. Оплошал, и петля-удавка захлестнула его шею.
Ешка была счастлива. Лунный свет омыл её покалеченное тело, загладил царапины, выбелил синяки, заставил кожу сиять жемчужным светом. Ноги словно скользили над кочками, а глаза пронзали темень и видели всё лучше, чем днём.
В подлеске ноздри уловили едкий запах гари, беды и чьего-то страха. Ешка остановилась. Кто-то схоронился здесь.
Послышалось хныканье:
— Велько… братко… — дрожа от страха, прошептал какой-то малец.
— Тихо ты… кипчаки рядом, — через некоторое время отозвался, видимо, брат мальца. — У них псы… учуют и порвут.
— Велько… — не унялся малец.
Ешка усмехнулась. Стоит показаться ребятам. Чтоб сидели тихо, как неживые. Или… Нет, младенческая кровушка не для неё.
Ешка в один миг оказалась рядом с раскидистой ивой. Как же громко бьётся в страхе человеческое сердце! Прямо на весь лес. Зато движения полуночницы беззвучны для людей.
Раздвинула ветки рукой и глянула на скорчившиеся фигурки.
— А-а! — придушенно выдохнул старший, увидев Ешку.
Страница 8 из 13
