Кошка получилась на кошку не похожей. Скорее на пенек пузырчато-вздыбленный, со следами эрозии и ржавчины, с двумя узко поставленными, чуть потолще гвоздей штырьками на том, чему следовало называться головой, и вьющимся сзади толстым жгутом.
Добавить в моё избранное
42 мин, 43 сек 9250
Полтора часа околачивался возле щедро декорированной марципановыми звездами витрины, разглядывая торты и булочки, брецели, эклеры в шоколаде и в сахаре и, точно поземкой, припорошенные сладкой белизной крендели.
Едва завидев плотно зачехленную, невзрачную фигуру, устремился к ней, но замешкался. Смутился. «Вдовушка» узнала Эдгара и, хоть смотрела мимо, поверх его плеча, краешек платка отвернула, выпустив на свободу рыжую прядь. Тотчас, как от искры, вспыхнула вчерашняя краса, и глаза просияли ярче сахарного снега, и мешковатое платье тонко обрисовало талию.
Вместе они вошли в полутемную булочную, в сдобный аромат и теплый дрожжевой дух, и купили: она полбуханки черного хлеба, он медовую коврижку для сестренки и для родителей, и не понятно для кого марципановую розу. От растерянности, должно быть. Так и стоял с розой в одной руке и с бумажным пакетом в другой.
— Что же ты удрал? — спросила «вдовушка». — Тебе мама не говорила, что подглядывать не хорошо?
Эдгар хмуро молчал. Тут что ни скажешь — все будет глупо.
— Шпионил за приятелем?
— Зря вы это, — буркнул Эдгар. — Франтишек болен. Нельзя с ним так.
Рука об руку, будто старые знакомые, они покинули булочную. Разноцветный ветер налетел порывом и плюнул им в лицо вишневыми косточками, одуванчиковой пыльцой и скомканными конфетными обертками. Запутался в длинной юбке «вдовушки», притих, присмирел, как котенок, и виновато поплелся, перекатывая мелкий сор, дальше по переулку. Эдгар брезгливо отерся рукавом — мятые бумажки с запахом жженой карамели вызывали отвращение. — Слабак твой Франтишек. — Вдовушка«явно старалась говорить на подростковом жаргоне, но получалось смешно и нелепо. Как иностранец, выучивший язык по старым книгам, или гость с побережья они всегда изъясняются либо пространно и вычурно, либо нарочито простецки. Сыплют заумными фразами да сленговыми словечками, но в нужный тон попасть не могут.»
— И вовсе нет, — заспорил Эдгар, которому стало обидно за друга. — Он лучший граффитчик Шаумберга, и не только во всей области второго такого не найдете. Очень талантливый, и ребята его за это уважают. Вам бы его поберечь.
— Как Йорг Шеффлер, да? — сказала, как ладонями по ушам хлестнула.
— А что? — вскинулся Эдгар. — В пятнадцать лет и Шеффлер не был светилом. У Франтишека все впереди. Вот, выучится ого-го каким станет. Ни один мастер не упал с неба!
— Правильно рассуждаешь, — согласилась «вдовушка» и как-то враз сникла, помрачнела. Спрятала медный локон под серый, с фиолетовыми кистями платок, а Эдгару показалось, будто солнце за тучу зашло. — Но я не о том спросить хотела. Йорг скоро будет в Шаумберге ты слышал? Вот и возможность твоему другу поучиться, поглядеть на мастера за работой. Наверное, ждете не дождетесь выступления?
— А то, — с достоинством ответил Эдгар.
«Вдовушка» извлекла из кармана блокнотик и огрызок чего-то грязно-бурого, бывшего прежде карандашом, и, не то поцеловав, не то послюнявив его графитовый кончик, накарябала на вырванном из блокнота листке пару слов. Аккуратно сложила записку и протянула Эдгару жестом, каким нищему подают на паперти.
— Сделай любезность, мальчик, передай это Йоргу. Я бы попросила Франтишека, да он побоится. Слабак, говорю же. Надо тебе пару марок на билет? Могу подарить.
— У меня есть деньги, — отозвался тот оскорбленно, и прежде чем взять листок, ведь обе руки у него были заняты, преподнес «вдовушке» марципановую розу. — Отдам, будь спокойна, — сказал, и густо покраснел не только лицом, но и затылком, шеей, спиной, локтями и пятками, зарумянился мучительно и жарко, потому что не собирался обращаться к ней на«ты». Само вырвалось.
— Прочтешь — уши надеру, — предупредила женщина и торопливо засеменила прочь, унося свои полбуханки и стыдливо, венчиком вниз, укутав от ветра подолом, сладкий мартовский цветок.
«Сколько ей лет, интересно? Одевается, как старуха, а выпендривается, как пацанка», — подумал Эдгар и лизнул перепачканные марципаном пальцы.
Спать. Скорее. После тошнотворной бессонной ночи, короткого послерассветного беспамятства и полуденного визита Эдгара, Франтишек чувствовал себя хуже, чем самый потрепанный из развешанных в соседском дворе половичков, по которым все утро колотили бадминтонными ракетками, выбивая пыль. Коврикам повезло. Избитые и распятые, как грешники на кресте, на бельевых веревках, они грелись в лучах слабого весеннего солнца, сверкая полосатой чистотой. В самом Франтишеке пыли осталось столько, что хватило бы на целый ковровый музей. Стоило ему сомкнуть веки, как она поднималась изнутри, вставала комом в горле густым войлочным комом и душила, душила…
Эдгар говорил долго и путано. Показал Франтишеку записку, и, конечно, они тут же ее развернули и прочли, со смехом вспоминая «вдовушкину» угрозу«надрать уши».
Едва завидев плотно зачехленную, невзрачную фигуру, устремился к ней, но замешкался. Смутился. «Вдовушка» узнала Эдгара и, хоть смотрела мимо, поверх его плеча, краешек платка отвернула, выпустив на свободу рыжую прядь. Тотчас, как от искры, вспыхнула вчерашняя краса, и глаза просияли ярче сахарного снега, и мешковатое платье тонко обрисовало талию.
Вместе они вошли в полутемную булочную, в сдобный аромат и теплый дрожжевой дух, и купили: она полбуханки черного хлеба, он медовую коврижку для сестренки и для родителей, и не понятно для кого марципановую розу. От растерянности, должно быть. Так и стоял с розой в одной руке и с бумажным пакетом в другой.
— Что же ты удрал? — спросила «вдовушка». — Тебе мама не говорила, что подглядывать не хорошо?
Эдгар хмуро молчал. Тут что ни скажешь — все будет глупо.
— Шпионил за приятелем?
— Зря вы это, — буркнул Эдгар. — Франтишек болен. Нельзя с ним так.
Рука об руку, будто старые знакомые, они покинули булочную. Разноцветный ветер налетел порывом и плюнул им в лицо вишневыми косточками, одуванчиковой пыльцой и скомканными конфетными обертками. Запутался в длинной юбке «вдовушки», притих, присмирел, как котенок, и виновато поплелся, перекатывая мелкий сор, дальше по переулку. Эдгар брезгливо отерся рукавом — мятые бумажки с запахом жженой карамели вызывали отвращение. — Слабак твой Франтишек. — Вдовушка«явно старалась говорить на подростковом жаргоне, но получалось смешно и нелепо. Как иностранец, выучивший язык по старым книгам, или гость с побережья они всегда изъясняются либо пространно и вычурно, либо нарочито простецки. Сыплют заумными фразами да сленговыми словечками, но в нужный тон попасть не могут.»
— И вовсе нет, — заспорил Эдгар, которому стало обидно за друга. — Он лучший граффитчик Шаумберга, и не только во всей области второго такого не найдете. Очень талантливый, и ребята его за это уважают. Вам бы его поберечь.
— Как Йорг Шеффлер, да? — сказала, как ладонями по ушам хлестнула.
— А что? — вскинулся Эдгар. — В пятнадцать лет и Шеффлер не был светилом. У Франтишека все впереди. Вот, выучится ого-го каким станет. Ни один мастер не упал с неба!
— Правильно рассуждаешь, — согласилась «вдовушка» и как-то враз сникла, помрачнела. Спрятала медный локон под серый, с фиолетовыми кистями платок, а Эдгару показалось, будто солнце за тучу зашло. — Но я не о том спросить хотела. Йорг скоро будет в Шаумберге ты слышал? Вот и возможность твоему другу поучиться, поглядеть на мастера за работой. Наверное, ждете не дождетесь выступления?
— А то, — с достоинством ответил Эдгар.
«Вдовушка» извлекла из кармана блокнотик и огрызок чего-то грязно-бурого, бывшего прежде карандашом, и, не то поцеловав, не то послюнявив его графитовый кончик, накарябала на вырванном из блокнота листке пару слов. Аккуратно сложила записку и протянула Эдгару жестом, каким нищему подают на паперти.
— Сделай любезность, мальчик, передай это Йоргу. Я бы попросила Франтишека, да он побоится. Слабак, говорю же. Надо тебе пару марок на билет? Могу подарить.
— У меня есть деньги, — отозвался тот оскорбленно, и прежде чем взять листок, ведь обе руки у него были заняты, преподнес «вдовушке» марципановую розу. — Отдам, будь спокойна, — сказал, и густо покраснел не только лицом, но и затылком, шеей, спиной, локтями и пятками, зарумянился мучительно и жарко, потому что не собирался обращаться к ней на«ты». Само вырвалось.
— Прочтешь — уши надеру, — предупредила женщина и торопливо засеменила прочь, унося свои полбуханки и стыдливо, венчиком вниз, укутав от ветра подолом, сладкий мартовский цветок.
«Сколько ей лет, интересно? Одевается, как старуха, а выпендривается, как пацанка», — подумал Эдгар и лизнул перепачканные марципаном пальцы.
Спать. Скорее. После тошнотворной бессонной ночи, короткого послерассветного беспамятства и полуденного визита Эдгара, Франтишек чувствовал себя хуже, чем самый потрепанный из развешанных в соседском дворе половичков, по которым все утро колотили бадминтонными ракетками, выбивая пыль. Коврикам повезло. Избитые и распятые, как грешники на кресте, на бельевых веревках, они грелись в лучах слабого весеннего солнца, сверкая полосатой чистотой. В самом Франтишеке пыли осталось столько, что хватило бы на целый ковровый музей. Стоило ему сомкнуть веки, как она поднималась изнутри, вставала комом в горле густым войлочным комом и душила, душила…
Эдгар говорил долго и путано. Показал Франтишеку записку, и, конечно, они тут же ее развернули и прочли, со смехом вспоминая «вдовушкину» угрозу«надрать уши».
Страница 4 из 13
