Человек открыл глаза. В них заплясали яркие брызги. Человек знал, что это стеклянные стенки саркофага отражают свет скрытых ламп. Он вообще много знал. Практически всё, что ему было нужно, плюс другое. Среди этого «другого» значилась и память о том, кем он был раньше. Но это было неважно. Перед ним стояло слишком много задач, которыми надлежало заняться безотлагательно.
Добавить в моё избранное
34 мин, 18 сек 9695
И год от года становилось всё больше.
Год от года Семей становилось всё больше — в этом Корноух был прав. Вообще-то, пасюки не очень задумываются об истории своего рода, однако не совсем лишены интереса к ней. Когда заканчивался грызень и Семья спускалась в нору, не все сразу расползались по гнёздам. Многие, особенно, молодняк, собирались в центральной камере, и, сидя на выложенной мягкой травкой и птичьими перьями полу, слушали Корноуха. Он был очень, очень стар. Было ему не меньше четырёх лет — для пасюка прожить столько, что для человека лет сто двадцать.
Корноух, действительно, был с одним ухом, потерянным Крысобог знает, в какой драке, и совершенно глухой. Зато голос его был громок и пронзителен, и когда старик рассказывал о славном прошлом, писк доносился даже до гнезда господина Укуся. Того, возможно, это раздражало, но Корноух был единственным самцом, на которого он никогда не посмел бы обнажить резец — старика защищала аура причастности к традиции, к самым корням рода, что переполняло семейских уважением. Без этого Корноух давно бы отправился на вечный дремень, ибо уже не мог самостоятельно выходить наружу. Но почтительный молодняк таскал вкусности ему в нору, а самки выносили его помёт.
Когда Семья собиралась вокруг Корноуха и, затаив дыхание, внимала его речам, Долгохвост незаметно пробирался в общую камеру и присоединялся к задним рядам публики. Корноух рассказывал, как подземный Крысобог создал этот мир для своих детей, и выпустил их на грызень. Те, с коричневой шёрсткой, оказались несовершенны. Тогда он создал и выпустил других — чёрных, с длинными хвостами, которые упромыслили почти всех коричневых. Эти были лучше, но всё равно Крысобог был недоволен. Он взял самца и самку чёрных, которые были самыми сильными, хитрыми и злыми, и много грызней подряд метил их своей мочой, пока их шкурки не стали совсем серыми. Всё это время самец крыл самку, и она принесла много больших помётов серых. И тех бог метил, а они вырастали и спаривались. И, наконец, появился помёт, в котором были одни пасюки. И сказал Крысобог, что хороши они, и отпустил в мир. И был этот помёт огромен, и много-много грызней вылезал из-под земли единотолпой.
— А было это прямо вот тут, — пронзительно заявлял Корноух, скребя пол передними лапками, — в этом самом грызневище.
Семейские встречали эти слова недоверчивым писком — слово «грызневище» для большинства из них обозначало территорию вокруг нор Семьи, помеченную мочой господина Укуся. Чужая Семья — чужое грызневище. Но Корноух за свою жизнь сменил много Семей, и для него все они принадлежали одному месту,«вот этому» — только так он мог обозначить город и его окрестности.
— Здесь это было, — упрямо продолжал старик, — здесь Крысобог выпустил из-под земли первый серый помёт.
Он рассказывал, как шли они единотолпой по полям, сгрызая всё, что попадалось на их пути, упромысливая всех встречных тварей, даже жутей, как плыли через мокроместа, и слушатели представляли мелкие пруды, через которые они, когда возникала надобность, переплывали. Но старик имел в виду полноводные реки. А когда он стал вещать, как ездили древние пасюки, спрятавшись в людоходах, которые шли по земле и по воде, семейские опять ему не верили, ибо знали точно — старенькая машина отца Геннадия по воде не ходит, а спрятаться в ней совершенно негде. Корноух и сам толком не ведал, о чём говорит, но Долгохвосту при его словах откуда-то являлись призраки огромных движущихся нор. Иные из них, грохоча и дыша зелёным огнём, шли по бесконечным железным палкам, лежащим на земле, а другие плыли по безбрежным мокроместам, а над ними парили белые полотнища.
Долгохвост понятия не имел, что всё это значит, он был, как пророк древнего народа, в экстазе увидевший картинки из жизни космической эры, да ещё без всяких комментариев. Отобразить всё это он не имел возможности, да и никто не стал бы его слушать. Но он сильно подозревал, что перед Корноухом проносились похожие картины. В последнее время старик стал говорить всё более горячо и непонятно. Долгохвост с трудом понял, что Крысобог не смог бы выпустить из-под земли помёт, если бы какой-то человек не открыл Щель. А за помётом из-под земли должен был вылезти сам Крысобог. Но люди узнали, откуда идёт нашествие.
— Они упромыслили открывшего Щель человека и целые Семьи, а мясо их бросили обратно, и Щель закрылась! — визжал Корноух, и слушатели дрожали на грани чёрного морока.
— Ни одного пасюка не осталось в этом грызневище. Но те, которые прошли через Щель раньше, уже разбежались повсюду и упромыслили почти всех других детей Крысобога — коричневых и чёрных, а оставшихся загнали на невкусные грызневища.
К этому моменту Корноух уставал и начинал говорить тише.
— Тут Крысобог заметил, что и пасюки несовершенны: хвосты их гораздо короче, чем у коричневых и чёрных. Но они были уже везде, кроме этого грызневища. И было так очень долго, пока по мокроместу сюда не приплыл людоход.
Год от года Семей становилось всё больше — в этом Корноух был прав. Вообще-то, пасюки не очень задумываются об истории своего рода, однако не совсем лишены интереса к ней. Когда заканчивался грызень и Семья спускалась в нору, не все сразу расползались по гнёздам. Многие, особенно, молодняк, собирались в центральной камере, и, сидя на выложенной мягкой травкой и птичьими перьями полу, слушали Корноуха. Он был очень, очень стар. Было ему не меньше четырёх лет — для пасюка прожить столько, что для человека лет сто двадцать.
Корноух, действительно, был с одним ухом, потерянным Крысобог знает, в какой драке, и совершенно глухой. Зато голос его был громок и пронзителен, и когда старик рассказывал о славном прошлом, писк доносился даже до гнезда господина Укуся. Того, возможно, это раздражало, но Корноух был единственным самцом, на которого он никогда не посмел бы обнажить резец — старика защищала аура причастности к традиции, к самым корням рода, что переполняло семейских уважением. Без этого Корноух давно бы отправился на вечный дремень, ибо уже не мог самостоятельно выходить наружу. Но почтительный молодняк таскал вкусности ему в нору, а самки выносили его помёт.
Когда Семья собиралась вокруг Корноуха и, затаив дыхание, внимала его речам, Долгохвост незаметно пробирался в общую камеру и присоединялся к задним рядам публики. Корноух рассказывал, как подземный Крысобог создал этот мир для своих детей, и выпустил их на грызень. Те, с коричневой шёрсткой, оказались несовершенны. Тогда он создал и выпустил других — чёрных, с длинными хвостами, которые упромыслили почти всех коричневых. Эти были лучше, но всё равно Крысобог был недоволен. Он взял самца и самку чёрных, которые были самыми сильными, хитрыми и злыми, и много грызней подряд метил их своей мочой, пока их шкурки не стали совсем серыми. Всё это время самец крыл самку, и она принесла много больших помётов серых. И тех бог метил, а они вырастали и спаривались. И, наконец, появился помёт, в котором были одни пасюки. И сказал Крысобог, что хороши они, и отпустил в мир. И был этот помёт огромен, и много-много грызней вылезал из-под земли единотолпой.
— А было это прямо вот тут, — пронзительно заявлял Корноух, скребя пол передними лапками, — в этом самом грызневище.
Семейские встречали эти слова недоверчивым писком — слово «грызневище» для большинства из них обозначало территорию вокруг нор Семьи, помеченную мочой господина Укуся. Чужая Семья — чужое грызневище. Но Корноух за свою жизнь сменил много Семей, и для него все они принадлежали одному месту,«вот этому» — только так он мог обозначить город и его окрестности.
— Здесь это было, — упрямо продолжал старик, — здесь Крысобог выпустил из-под земли первый серый помёт.
Он рассказывал, как шли они единотолпой по полям, сгрызая всё, что попадалось на их пути, упромысливая всех встречных тварей, даже жутей, как плыли через мокроместа, и слушатели представляли мелкие пруды, через которые они, когда возникала надобность, переплывали. Но старик имел в виду полноводные реки. А когда он стал вещать, как ездили древние пасюки, спрятавшись в людоходах, которые шли по земле и по воде, семейские опять ему не верили, ибо знали точно — старенькая машина отца Геннадия по воде не ходит, а спрятаться в ней совершенно негде. Корноух и сам толком не ведал, о чём говорит, но Долгохвосту при его словах откуда-то являлись призраки огромных движущихся нор. Иные из них, грохоча и дыша зелёным огнём, шли по бесконечным железным палкам, лежащим на земле, а другие плыли по безбрежным мокроместам, а над ними парили белые полотнища.
Долгохвост понятия не имел, что всё это значит, он был, как пророк древнего народа, в экстазе увидевший картинки из жизни космической эры, да ещё без всяких комментариев. Отобразить всё это он не имел возможности, да и никто не стал бы его слушать. Но он сильно подозревал, что перед Корноухом проносились похожие картины. В последнее время старик стал говорить всё более горячо и непонятно. Долгохвост с трудом понял, что Крысобог не смог бы выпустить из-под земли помёт, если бы какой-то человек не открыл Щель. А за помётом из-под земли должен был вылезти сам Крысобог. Но люди узнали, откуда идёт нашествие.
— Они упромыслили открывшего Щель человека и целые Семьи, а мясо их бросили обратно, и Щель закрылась! — визжал Корноух, и слушатели дрожали на грани чёрного морока.
— Ни одного пасюка не осталось в этом грызневище. Но те, которые прошли через Щель раньше, уже разбежались повсюду и упромыслили почти всех других детей Крысобога — коричневых и чёрных, а оставшихся загнали на невкусные грызневища.
К этому моменту Корноух уставал и начинал говорить тише.
— Тут Крысобог заметил, что и пасюки несовершенны: хвосты их гораздо короче, чем у коричневых и чёрных. Но они были уже везде, кроме этого грызневища. И было так очень долго, пока по мокроместу сюда не приплыл людоход.
Страница 4 из 10
