Человек открыл глаза. В них заплясали яркие брызги. Человек знал, что это стеклянные стенки саркофага отражают свет скрытых ламп. Он вообще много знал. Практически всё, что ему было нужно, плюс другое. Среди этого «другого» значилась и память о том, кем он был раньше. Но это было неважно. Перед ним стояло слишком много задач, которыми надлежало заняться безотлагательно.
Добавить в моё избранное
34 мин, 18 сек 9697
Откашлявшись, как перед выступлением где-нибудь в рабочем кружке, он почувствовал прилив привычного ораторского угара.
— Това`ищи!
Сидя в трясущемся автобусе, человек отчётливо помнил каждое слово, сказанное им тогда. А на реке, на следующий день после того, как попутчики нашли его лежащим в каюте без сознания, не помнил ничего. Только красноватые блёстки повсюду — множество умных глаз. Пока перед ним всё не закружилось, и не настал мрак, он видел, что крысы внимательно слушают его, и — о Господи! — знал, что они всё понимают.
— П`авительства `азжигают вражду к к`ысам, площадные газеты тгавят к`ыс. Но к`ысы ничем и никогда не пгитесняли `абочих. И чем усерднее `азбойничье цагское п`авительство ста`ается посеять `ознь, недовеие и вгажду сгеди угнетенных им, тем больше лежит на нас всех, социал-демок`атах человеческих и к`ысиных, обязанность железной `укой и ост`ыми зубами смести с лица земли угнетателей!
А когда они делали на лошадях переход от маленькой пристани до Динлинска, ему всё время казалось, что кто-то тайно следует по их пути. Это беспокоило его. Он раздражённо выбросил полупустую коробочку далеко в реку, а из головы — память о множестве красноватых блёсток.
Много дремней подряд Долгохвоста мучили странные сны. Вообще-то, ему часто снились не то, что прочим семейским — гон за пищей и самками. Часто он видел, что и рассказать-то не мог. Пару раз, правда, пытался — когда был ещё совсем мелким — но бывал жестоко бит ровесниками. Может быть, тогда Семья и оттёрла его в задние.
Впрочем, в отличие от этих смутных тревожащих видений, его теперешние сны были ясны, чётки и понятны. Но очень страшны. В них он сперва даже не видел, только слышал. Он сознавал, что совершает дремень в своей неуютной норке, а кто-то огромный дышит ему в ухо. Долгохвост дёргался во сне, в панике воображая, что над ним стоит кот, или человек, или господин Укусь, но тут возникал Голос, и Долгохвост понимал, что ЭТО гораздо страшнее всех жутей. Мысль погружала его в чёрный морок, он не способен был больше двигаться или драться, только слушать.
— Ты мой любимый сын, Долгохвост, — уверял Голос, казалось, переполнявший всё пространство. — Лучший из Семьи, лучший среди всех Семей.
— Но почему тогда я задний? — осмеливался возразить он.
— Потому что лучшие — всегда задние, — отвечал Голос, и Долгохвост отчего-то понимал, что так оно и есть.
Потом шли видения. Долгохвост словно нёсся куда-то, но при этом продолжал покоиться в дремне, даже не шевелил лапами. Он совсем не хотел смотреть на то, что видел, но не мог отвернуться или закрыть глаза. Проносился над грызневищем своей Семьи и многими грызневищами, нёсся туда, где никогда не был ни он, ни самый храбрый из разведчиков-кнехтов. Он видел многие человечьи норы, многих людей и прочих жутей, многих промысловых тварей, и толпы пасюков, и было их куда больше, чем всех остальных, вместе взятых. Он чувствовал, что все они ждут чего-то, какого-то слова, которое будет означать, что настал совсем новый, Великий грызень. Но кто скажет это слово и что будет после — никто из них не ведал.
А Долгохвост нёсся еще дальше, туда, где уже не было грызневищ. Об этом месте среди Семей ходили глухие слухи — ничего конкретного, но любой семейский господин знал, что норы тут рыть нельзя, несмотря на то, что здесь было так много источающего вкусные запахи мусора. И Долгохвост словно бы уходил в этот мусор, и двигался вниз, через пласты и залежи человечьих отходов, от слоя к слою всё более архаичных. Сверху было много пластиковых бутылей, потом — консервные банки из жести, более или менее проржавевшие, потом становилось больше стекла, самых разных форм и расцветок, дальше — глиняных черепков, среди которых попадались какие-то заржавленные железяки. А потом — Долгохвост всегда содрогался на этом месте — его протаскивало сквозь толстый слой хрупких костей. Он понимал, что здесь ушли на вечный дремень сотни тысяч его сородичей, их маленькие черепа, зловеще оголив резцы, скалились на него.
А потом он оказывался в самом низу, на болотистой почве, на которой белёсыми камнями был выложен огромный круглый лабиринт. Долгохвост видел это так, словно не было покрывавших его страт хлама и перегноя. Спящий зверёк всегда оказывался в начале лабиринта, и Голос повелевал ему: «Иди!» Тут же камни занимались голубым огнём, превращая круги лабиринта в пылающие стены, а на Долгохвоста наваливался такой ужас, что он тут же просыпался и долго дрожал в норе, перед тем, как вылезть на грызень.
Но сегодня он не смог проснуться, и Голос закончил приказ:
— Иди, Долгохвост! Вдоль огня иди ко мне! Иди вдоль, не насквозь, иначе станешь мясом.
И Долгохвост, взвизгнув от ужаса, опустил мордочку и длинными прыжками кинулся вдоль огненных стен к призывающему его существу. Он нёсся не глядя, словно спасался от самого опасного жутя, хотя знал, что нет жутче того, кто ожидает его в конце.
— Това`ищи!
Сидя в трясущемся автобусе, человек отчётливо помнил каждое слово, сказанное им тогда. А на реке, на следующий день после того, как попутчики нашли его лежащим в каюте без сознания, не помнил ничего. Только красноватые блёстки повсюду — множество умных глаз. Пока перед ним всё не закружилось, и не настал мрак, он видел, что крысы внимательно слушают его, и — о Господи! — знал, что они всё понимают.
— П`авительства `азжигают вражду к к`ысам, площадные газеты тгавят к`ыс. Но к`ысы ничем и никогда не пгитесняли `абочих. И чем усерднее `азбойничье цагское п`авительство ста`ается посеять `ознь, недовеие и вгажду сгеди угнетенных им, тем больше лежит на нас всех, социал-демок`атах человеческих и к`ысиных, обязанность железной `укой и ост`ыми зубами смести с лица земли угнетателей!
А когда они делали на лошадях переход от маленькой пристани до Динлинска, ему всё время казалось, что кто-то тайно следует по их пути. Это беспокоило его. Он раздражённо выбросил полупустую коробочку далеко в реку, а из головы — память о множестве красноватых блёсток.
Много дремней подряд Долгохвоста мучили странные сны. Вообще-то, ему часто снились не то, что прочим семейским — гон за пищей и самками. Часто он видел, что и рассказать-то не мог. Пару раз, правда, пытался — когда был ещё совсем мелким — но бывал жестоко бит ровесниками. Может быть, тогда Семья и оттёрла его в задние.
Впрочем, в отличие от этих смутных тревожащих видений, его теперешние сны были ясны, чётки и понятны. Но очень страшны. В них он сперва даже не видел, только слышал. Он сознавал, что совершает дремень в своей неуютной норке, а кто-то огромный дышит ему в ухо. Долгохвост дёргался во сне, в панике воображая, что над ним стоит кот, или человек, или господин Укусь, но тут возникал Голос, и Долгохвост понимал, что ЭТО гораздо страшнее всех жутей. Мысль погружала его в чёрный морок, он не способен был больше двигаться или драться, только слушать.
— Ты мой любимый сын, Долгохвост, — уверял Голос, казалось, переполнявший всё пространство. — Лучший из Семьи, лучший среди всех Семей.
— Но почему тогда я задний? — осмеливался возразить он.
— Потому что лучшие — всегда задние, — отвечал Голос, и Долгохвост отчего-то понимал, что так оно и есть.
Потом шли видения. Долгохвост словно нёсся куда-то, но при этом продолжал покоиться в дремне, даже не шевелил лапами. Он совсем не хотел смотреть на то, что видел, но не мог отвернуться или закрыть глаза. Проносился над грызневищем своей Семьи и многими грызневищами, нёсся туда, где никогда не был ни он, ни самый храбрый из разведчиков-кнехтов. Он видел многие человечьи норы, многих людей и прочих жутей, многих промысловых тварей, и толпы пасюков, и было их куда больше, чем всех остальных, вместе взятых. Он чувствовал, что все они ждут чего-то, какого-то слова, которое будет означать, что настал совсем новый, Великий грызень. Но кто скажет это слово и что будет после — никто из них не ведал.
А Долгохвост нёсся еще дальше, туда, где уже не было грызневищ. Об этом месте среди Семей ходили глухие слухи — ничего конкретного, но любой семейский господин знал, что норы тут рыть нельзя, несмотря на то, что здесь было так много источающего вкусные запахи мусора. И Долгохвост словно бы уходил в этот мусор, и двигался вниз, через пласты и залежи человечьих отходов, от слоя к слою всё более архаичных. Сверху было много пластиковых бутылей, потом — консервные банки из жести, более или менее проржавевшие, потом становилось больше стекла, самых разных форм и расцветок, дальше — глиняных черепков, среди которых попадались какие-то заржавленные железяки. А потом — Долгохвост всегда содрогался на этом месте — его протаскивало сквозь толстый слой хрупких костей. Он понимал, что здесь ушли на вечный дремень сотни тысяч его сородичей, их маленькие черепа, зловеще оголив резцы, скалились на него.
А потом он оказывался в самом низу, на болотистой почве, на которой белёсыми камнями был выложен огромный круглый лабиринт. Долгохвост видел это так, словно не было покрывавших его страт хлама и перегноя. Спящий зверёк всегда оказывался в начале лабиринта, и Голос повелевал ему: «Иди!» Тут же камни занимались голубым огнём, превращая круги лабиринта в пылающие стены, а на Долгохвоста наваливался такой ужас, что он тут же просыпался и долго дрожал в норе, перед тем, как вылезть на грызень.
Но сегодня он не смог проснуться, и Голос закончил приказ:
— Иди, Долгохвост! Вдоль огня иди ко мне! Иди вдоль, не насквозь, иначе станешь мясом.
И Долгохвост, взвизгнув от ужаса, опустил мордочку и длинными прыжками кинулся вдоль огненных стен к призывающему его существу. Он нёсся не глядя, словно спасался от самого опасного жутя, хотя знал, что нет жутче того, кто ожидает его в конце.
Страница 6 из 10
