Человек открыл глаза. В них заплясали яркие брызги. Человек знал, что это стеклянные стенки саркофага отражают свет скрытых ламп. Он вообще много знал. Практически всё, что ему было нужно, плюс другое. Среди этого «другого» значилась и память о том, кем он был раньше. Но это было неважно. Перед ним стояло слишком много задач, которыми надлежало заняться безотлагательно.
Добавить в моё избранное
34 мин, 18 сек 9699
Это случилось после того, как Корноух ушёл на вечный дремень. Последние его вопли были ужасны и буквально раздавили семейских:
— Он пришёл! — истошно визжал старец. — Тот человек вернулся в это грызневище! Все Семьи знают это! Вы должны идти за его голосом! И настанет Великий грызень, и все грызневища, сколько их есть, будут принадлежать вам. Но будет ужас, если в том месте на дремень уйдёт хоть один пасюк. Не дайте закрыть Щель! Освободите Крысобога!
Корноух резво подскочил, словно к нему вернулась молодость, но тут же дёрнулся и стал заваливаться на бок.
— Протяни ему хвост, — еле слышно пискнул старик и затих.
Когда семейские подошли обнюхать его, то увидели, что он стал очень тощим и твёрдым. Не сговариваясь, кнехты вцепились в старое мясо, вытащили его из норы и выбросили далеко, там, где заканчивалось грызневище Семьи.
Никто не обращал внимания на замершего в ужасе Долгохвоста — единственного, кто понял последние слова Корноуха.
А потом пришёл зов. Противостоять протяжному грозному голосу, бесконечно повторявшему: «Идите сюда! Идите ко мне!», не смог ни один семейский. Каждое грызневище выплёскивало в ночь свои Семьи. Их было много, очень много, никто не мог предположить, что столько пасюков копошится под маленьким городком. Старые и юные, господа, кнехты и задние, самки и детёныши — всё это единотолпой валило в направлении Поганой пади. По дороге они совершали страшные вещи: врывались в дома, бросались на людей, погребая их под одеялом визжащих, кусающих и царапающих телец, упромысливали. Для единотолпы нет жутей — псы и кошки разделяли участь людей. Неутомимые резцы подтачивали ноги коровам и лошадям, пока те не валились в алчную живую массу. Безумная радость Великого грызня красно отсвечивала в глазках каждого пасюка, и оставалась с ним, даже если он тут же — от палок людей, собачьих клыков или лошадиных копыт — становился мясом.
Но вся эта вакханалия затихала, когда они достигали конца пути. Своим сумеречным зрением они видели безумную картину: среди гор гниющего мусора, на фоне угрожающе нависшего ночного неба, высился человек. Тысячи и тысячи зверьков собирались вокруг, не смея перейти некую невидимую границу, и — ждали. И человек ждал. А когда последние пасюки города пришли сюда, он прервал свой зов, поднял руки, ухватился ими за белый воротничок над солидным, хоть и несколько старомодным галстуком, и — рванул с такой силой, что сразу разорвал и сорочку, и галстук, и жилетку. Клочья одежды слетели с него, как остатки ненужной упаковки, и показался бледный обнажённый торс, от шеи до паха зияющий огромным разрезом.
Долгохвост, который до сей поры, как и все, исступлённо нёсся и грыз, увидел, что из разреза выступала та же непроглядная тьма, что и из Щели в его сне. Оттуда исходил тот же леденящий холод, то же дыхание ужаса и вечного дремня. В этом человеке не было ничего, одна оболочка, скрывающая жуткую пустоту. Но, кажется, из всей единотолпы ощущал это один лишь Долгохвост. Остальные всё ещё пребывали в восторженном мороке Великого грызня.
Человек широко развёл руки в стороны. Края разреза раздвинулись, чёрная дыра расширилась. Над единотолпой повисло почти осязаемое напряжение.
— Впе`ёд, това`ищи!
И пасюки со всех сторон хлынули к Пустому человеку. В них совсем не осталось ни разума, ни чувства опасности — лишь желание как можно скорее добраться туда, где их ожидало блаженство.
Первыми, опередив конкурентов, подбежали самцы-господа, среди которых Долгохвост заметил внушительную стать Укуся. С писком прыгнули они во тьму и сразу исчезли бесследно. За ними повалили остальные, сталкиваясь в воздухе, огрызаясь, карабкаясь по остаткам брюк человека. А тот, пока его внутренняя пустота переваривала тысячи маленьких тел, стоял непоколебимо и спокойно.
Как долго длился этот страшный исход, Долгохвост не мог даже представить. Прижавшись к земле и зажмурив глаза, он слышал топот множества лапок и писк сородичей, следующих во тьму. И осмелился открыть глаза, лишь когда над ним раздался знакомый хохот.
Вокруг Поганой пади больше не было пасюков. Кроме него, Долгохвоста. А человек, теперь совершенно голый — стало ясно видно, что это и не человек, просто тощее и твёрдое старое мясо — грохотал хохотом Крысобога. Края разреза на его туловище сходились и расходились в такт звукам.
— Теперь осталось немного, мой маленький Долгохвост, — раздался знакомый Голос.
Зверёк резко дёрнул головой на звук приближающихся шагов, но остался на месте. Неверной походкой, шатаясь, к пади приближался хорошо знакомый ему человек из каменной норы. В Долгохвосте всплыли свежие воспоминания дикого гона и грызня, когда его Семья и ещё сотни Семей пронеслась сквозь человечьи норы: кричащий человек, размахивающий топором, его самка, исчезающая под единотолпой, обгрызенное мясо упромысленного детёныша…
— Он пришёл! — истошно визжал старец. — Тот человек вернулся в это грызневище! Все Семьи знают это! Вы должны идти за его голосом! И настанет Великий грызень, и все грызневища, сколько их есть, будут принадлежать вам. Но будет ужас, если в том месте на дремень уйдёт хоть один пасюк. Не дайте закрыть Щель! Освободите Крысобога!
Корноух резво подскочил, словно к нему вернулась молодость, но тут же дёрнулся и стал заваливаться на бок.
— Протяни ему хвост, — еле слышно пискнул старик и затих.
Когда семейские подошли обнюхать его, то увидели, что он стал очень тощим и твёрдым. Не сговариваясь, кнехты вцепились в старое мясо, вытащили его из норы и выбросили далеко, там, где заканчивалось грызневище Семьи.
Никто не обращал внимания на замершего в ужасе Долгохвоста — единственного, кто понял последние слова Корноуха.
А потом пришёл зов. Противостоять протяжному грозному голосу, бесконечно повторявшему: «Идите сюда! Идите ко мне!», не смог ни один семейский. Каждое грызневище выплёскивало в ночь свои Семьи. Их было много, очень много, никто не мог предположить, что столько пасюков копошится под маленьким городком. Старые и юные, господа, кнехты и задние, самки и детёныши — всё это единотолпой валило в направлении Поганой пади. По дороге они совершали страшные вещи: врывались в дома, бросались на людей, погребая их под одеялом визжащих, кусающих и царапающих телец, упромысливали. Для единотолпы нет жутей — псы и кошки разделяли участь людей. Неутомимые резцы подтачивали ноги коровам и лошадям, пока те не валились в алчную живую массу. Безумная радость Великого грызня красно отсвечивала в глазках каждого пасюка, и оставалась с ним, даже если он тут же — от палок людей, собачьих клыков или лошадиных копыт — становился мясом.
Но вся эта вакханалия затихала, когда они достигали конца пути. Своим сумеречным зрением они видели безумную картину: среди гор гниющего мусора, на фоне угрожающе нависшего ночного неба, высился человек. Тысячи и тысячи зверьков собирались вокруг, не смея перейти некую невидимую границу, и — ждали. И человек ждал. А когда последние пасюки города пришли сюда, он прервал свой зов, поднял руки, ухватился ими за белый воротничок над солидным, хоть и несколько старомодным галстуком, и — рванул с такой силой, что сразу разорвал и сорочку, и галстук, и жилетку. Клочья одежды слетели с него, как остатки ненужной упаковки, и показался бледный обнажённый торс, от шеи до паха зияющий огромным разрезом.
Долгохвост, который до сей поры, как и все, исступлённо нёсся и грыз, увидел, что из разреза выступала та же непроглядная тьма, что и из Щели в его сне. Оттуда исходил тот же леденящий холод, то же дыхание ужаса и вечного дремня. В этом человеке не было ничего, одна оболочка, скрывающая жуткую пустоту. Но, кажется, из всей единотолпы ощущал это один лишь Долгохвост. Остальные всё ещё пребывали в восторженном мороке Великого грызня.
Человек широко развёл руки в стороны. Края разреза раздвинулись, чёрная дыра расширилась. Над единотолпой повисло почти осязаемое напряжение.
— Впе`ёд, това`ищи!
И пасюки со всех сторон хлынули к Пустому человеку. В них совсем не осталось ни разума, ни чувства опасности — лишь желание как можно скорее добраться туда, где их ожидало блаженство.
Первыми, опередив конкурентов, подбежали самцы-господа, среди которых Долгохвост заметил внушительную стать Укуся. С писком прыгнули они во тьму и сразу исчезли бесследно. За ними повалили остальные, сталкиваясь в воздухе, огрызаясь, карабкаясь по остаткам брюк человека. А тот, пока его внутренняя пустота переваривала тысячи маленьких тел, стоял непоколебимо и спокойно.
Как долго длился этот страшный исход, Долгохвост не мог даже представить. Прижавшись к земле и зажмурив глаза, он слышал топот множества лапок и писк сородичей, следующих во тьму. И осмелился открыть глаза, лишь когда над ним раздался знакомый хохот.
Вокруг Поганой пади больше не было пасюков. Кроме него, Долгохвоста. А человек, теперь совершенно голый — стало ясно видно, что это и не человек, просто тощее и твёрдое старое мясо — грохотал хохотом Крысобога. Края разреза на его туловище сходились и расходились в такт звукам.
— Теперь осталось немного, мой маленький Долгохвост, — раздался знакомый Голос.
Зверёк резко дёрнул головой на звук приближающихся шагов, но остался на месте. Неверной походкой, шатаясь, к пади приближался хорошо знакомый ему человек из каменной норы. В Долгохвосте всплыли свежие воспоминания дикого гона и грызня, когда его Семья и ещё сотни Семей пронеслась сквозь человечьи норы: кричащий человек, размахивающий топором, его самка, исчезающая под единотолпой, обгрызенное мясо упромысленного детёныша…
Страница 8 из 10
