Чрево

Хрипел при этом:

— Ты же погубишь меня, изверг.

— Ну-ну, батька, выдюжишь, — утешал Пантелей.

Пол-эскадрона давно развернулись назад. Ушли к основным частям Будённого. Вторая половина, казалось, свихнулась, как и их командир. Скакали в ночь упорно, безмолвно. Малышев шашку уже в ножны не вкладывал, всё время в руках держал. Клинок светиться начал. Или просто инеем покрылся, и свет полной луны играл на нём.

Северин не повернул назад только потому, что знал, за дезертирство командира комиссара не жалуют. Обычно сразу в расход пускают. Хотел приказать начальнику эскадрона повернуть назад, а за неисполнения приказа пристрелить из нагана. Но боялся, что хлопцы его порубают тут же. Не желал он мучительной смерти. А еще не мог понять, какого такого врага одержим идеей уничтожить Малышев? Кого: Май-Маевского, Деникина, Романовского?

Вдруг Малышев остановился, повёл головой, то ли нюхая воздух, то ли осматриваясь.

— Всё! Рядом он! Чувствую его! Теперь я знаю, где он.

И вновь дал шенкелей и продолжил свою дикую скачку. Полуэскадрон летел за ним. Северин постоял и припустил следом.

Хлопцы уселись на коней. Они к четвероногим мертвякам уже привыкли. По первости, конечно, пугались. У одного коняги брюхо распорото, у другого полбашки нет, у третьего губа оторвана и болтается во все стороны. Но всё же лучше скакать, чем пёхом по снегам идти. Кроме того такие лошадки устали не знают, кормить-поить не надо.

Во двор въехала телега груженая церковной утварью.

— Все церкви ближние объехали? — строго спросил Белаш.

— Все, — отвечали мужики на телеге.

Начштаба зашвырнул на телегу сумочку, куда отобранное у вояк складывал, крикнул:

— Ехайте к паровозу.

Сам обратился к кавалеристам своим.

— Особо близко не суйтесь к нему. Заманивайте. К мосту его ведите, поняли?

— Что ж не понять, — загомонили махновцы.

— Всё. С Богом.

Сам пошёл на паровоз. Машинист поражался, что в тендер не дрова накидали, как обычно, а лучшего угля не пожалели. В кабину залез Белаш, сказал кочегару:

— Топи жарче. Не жалей. Погрузили всё?

— Всё что ты, Виктор, сказал, всё погрузили.

— С телеги всё перегрузили?

— И это всё здесь.

— Тогда трогай. И помни. На мосту мы должны с ним встретиться.

Внутри бронепоезда было тепло и уютно. Кирсанов задремал, привалился к стене. Поезд шёл ровно, чуть-чуть покачивался. Сладкая дрёма охватывала ум и тело. Показалось, что шинель на спине намокла. Сквозь сон Викентий подумал: «Взопрел я что ли?»

Разбудили его резкие тычки. Толкал штабс-капитана Балий:

— Наверх надо! На пулемётную площадку.

Вагон, в котором они ехали, имел по краям орудийные башни с куполом. А между ними располагалась пулемётная площадка без верха. То есть на крыше вагона нарастили бортики, за которыми располагались пулемётные расчёты. Но зимой, в мороз находиться там было мало удовольствия.

Кирсанов пытался разлепить глаза. Он видимо ещё не пришёл в себя ото сна. Мерещилось ему жуткое. По стенкам вагона стекала какая-то вязкая мутная жидкость. Солдат перед ним лежал на полу, под его головой эта жидкость лужей натекла. На правой щеке спал боец — щека растворилась до мяса, до жил. Половину лица разъело так, что глаз из глазницы медленно выскользнул и поплыл по луже. Причём то, что было внизу, под поверхностью, медленно таяло, растворялось.

Балий уже истошно орал:

— Наверх! На площадку пулемётную, быстро!

Но Кирсанов оставался вялым и безвольным:

— Да зачем? Там холодно.

— Нападут на нас сейчас! А мы не готовы!

Он силой подхватил штабс-капитана и поволок наверх. А кругом тела людей, спящих чудным сном, под действием потоков расползались, растекались. Причём, было это всё чудовищно молча, без криков.

Люк на крышу не поддавался. Балий ударил по нему пару раз кулаком с чайником и всё-таки распахнул лаз. Наверху, на морозном ветру, Кирсанов взбодрился, проснулся.

— Да что случилось?

Балий молчал и настороженно смотрел на проплывающие мимо лунные пейзажи.

— А впрочем, поручик, хорошо, что вы меня вытянули сюда. Мне там, в поезде, мерещилось чёрт знает что.

— Да не мерещилось ничего.

— Не мерещилось… Вы бы знали только, что мне снилось. Что там люди разлагаются.

— Да не снится это! Поймите же. Не снится.

Кирсанов остолбенел:

— Как не снится? Что же происходит?

— Жрёт он нас, — устало сказал Балий. — Жрёт. Растворяет в своём брюхе соками и переваривает.

— Позвольте, позвольте. Но люди? Их же надо спасать?

— Невозможно. Я вот вас спас, и то не знаю, во что всё выльется.

Теперь стучало только так — жизни отсчитывались. На двенадцатом характерном стуке Зничеслав перестал считать.