Подвал

На ней вместо портрета вождя мирового пролетариата, Бедуин как в зеркале, увидел третьего собутыльника. В некоторых местах тот выглядел весьма импозантно — бритый до синевы подбородок, черный шерстяной костюм, белая рубашка с хрустящим накрахмаленным воротничком, стоявшим как ограда вокруг тонкой шеи, а поверх нее шелковый узорчатый галстук. Вылитый дипломат. Но руки… руки были что надо. Человеческих кистей у того не было вовсе, их заменяла посуда — левая рука заканчивалась полной бутылкой с водкой «Экстра»(такую он давно не видел), а правая — граненым стаканом под общепринятым в его среде названием — малиновский«.»

Руки периодически двигались, стакан наполнялся и тут же опорожнялся своим владельцем через рот. Над столом висел табачный смог, хотя никто не курил. Во рту у Бедуина пересохло, в области желудка ктото еще шевелился, периодически выпуская острые колючки, пронзающие до самого затылка. В висках стучало и пульсировало. Издалека шел посудный звон. И оттуда же, как сквозняком, тянуло алкогольной жаждой. Вечный Бомж сразу подумал, что тянет преимущественно из квартир соседних подъездов большого старинного здания, в подвале которого он находился. Зов шел оттуда. Зов нарастал.

Бедуин уже разбирал, что это был зов собутыльников. Нарастающий звук гремел своим отраженным эхом от каждой бутылки на огромном столе. В стоящей прямо перед ним литровой посудине бухали изнутри, просясь наружу. Бедуин знал — у первого стучащегося был огромный пятилитровый стакан — маленький хлюпкий ктото с огромной емкостью для спиртного. Бомж весь вспотел, соображая — свернуть ли пробку у бутылки. В голове звучало тихо и в крайней степени умоляюще: «Выпусти нас. Выпусти… Выпусти… Нас… Нас»…. Это были призывы умирающих от жажды в знойной пустыне заблудившихся путников. Желание их все росло, а вход (выход?) был заперт. И Бедуин знал — он единственный кто может сжалиться и впустить их в данное место.

ВПУСТИ ИХ СЮДА. СДЕЛАЙ ЭТО!

И он с легкостью сделал ЭТО. Пробка взорвалась, как во взболтанном шампанском, и метеором улетела прочь. Из недр темнозеленого стекла, укутывающего непроницаемую тьму, с космической скоростью вырвались сизые силуэты, мгновенно превратившись в реальных людей. Это были такие же отвергнутые от общества обездоленные души, как и он сам. Отличие было только в одном — те еще не дошли до стадии полной свободы, которой обладал он. Свободы от общества, квартиры, семьи и работы. Никто не имел ее в полной мере как он.

И Бедуин сжалился. Та его заветная бутылочка с иностранной этикеткой и недопитым спиртом мигом оказалась тут же. Все такая же маслянистая темнокоричневая жидкость потекла в подставленные со всех сторон стаканы, кружки, кувшины и тазики. На каждой посудине, когда он начинал лить свой божественный напиток, загоралась пульсирующая красным надпись: «Пристегните ремни безопасности». Кричащая надпись о чемто предупреждала. О чемто грозном. Он не стал ломать голову: «О чем?». Его задачей было напоить страждущих, а не забивать себя всякими умными мыслями.

Ото всюду неся шипящий шепот:

— Наливай! Наливай! И мне! И мне!

Надписи тускнели и пропадали одна за другой по мере наполнения разнообразной тары. Тара та была почти бездонной, но спирт в бутылке не иссякал.

Когда последняя жестяная кружка уплыла на другую сторону стола, он понял: ДЕЛО СДЕЛАНО!

Какое?

Ответа не было… Пока.

Но ДЕЛО ЧЕСТНО СДЕЛАНО.

И в этом месте ему уже делать нечего. Его тянуло в другие места.

Тут же черный пол дико вздыбился и принял Бомжа в свои темные объятия. Его засасывал водоворот Тьмы. Он еще не мог им управлять, так как хотелось. Пока водоворот был его хозяином. Но Бедуин чувствовал, что так будет не всегда. Он сам может стать… Кем стать? Хозяином?

Да! Хозяином чегото. Потом он разберется чего. Не сейчас. Сейчас не до этого. Он торопится. Его ждут, ждут, ждут…

Он оказался на берегу озера рядом с плачущей женщиной. Ей было тридцать девять. Ее слезы были настоящими. Она плакала по матери.

Мама!

Бомж знал это слово, но не думал, что так надо по ней убиваться. Вначале он не различил ни одной конкретной мысли. Только уловил общий ностальгический настрой. Слово «мама» вместе с ее образом, с раздавленной грудной клеткой, с ребрами, торчащими сквозь кожу и обнаженной, порванной в нескольких местах, женской грудью, руками — плетями, неподвижно висевшими вдоль туловища и неестественно заломленной назад, почти до прямого угла, головой, возникли не сразу. Она погибла в автокатастрофе.

Но как только образ проявился, он тут же ожил. Тело задвигалось, голова повернулась, ноги зашевелились, женщина стала подниматься на четвереньки с асфальта, длинной полосой идущего вдоль берега и исчезающего среди деревьев, прорастающих сквозь черное дымящееся покрытие.

— Доченька, — голос доносился из раздавленного тела, — доченька.