Конечная

Гизматтулин не отвечал, лежал ничком, как будто решил вот тут прямо лечь и отдохнуть. Я слышал, что когда человек на пределе, психика сдает и он засыпает. Организм сам восстанавливает нарушенный баланс. Какие банальные слова! И где?

Фонарь погас. А вот это уже хуже, чем мертвая диггерша.

— Ренат, где сумка? — Вот блин, да ведь сумка-то была у меня, сумка с моим фонарем! Во всей этой гонке я про нее и забыл — Гизматтулин!

Он медленно поднялся.

— Ну что еще? — голос зазвучал как-то глухо, и снова вспомнился рот диггерши (набитый тиной…

— Теперь надо вертаться взад, искать сумку, там фонарь. — Я тоже встал. — Зажигалка у тебя?

— Ты же нашел, — ехидно так бросил он. — Ну ту, с голой девкой.

Точно, как я сам не вспомнил! Залез в карман. Нет. Обшарил все карманы — нигде.

— Наверное, выпала, пока за тобой гнался. — Я попытался сориентироваться в темноте. — Ну и как мы будем теперь…

Раздалось хихиканье. Гадкое, злобное хихиканье (готов поклясться, что хихикает какой-то карлик или ребенок, но уж никак не взрослый Гизматтулин).

— Погубил ты нас, — хихикал он. — Похоронил заживо! Теперь точно…

А что с нами «точно» сделают, так и не договорил. Меня сильно ударило по лицу.

Это в романах и фильмах герои приходят в себя, после того как их оглушили, потягиваясь и постанывая, словно с будуна. Меня трясло, жутко болела переносица и лоб. Очки — всмятку, чудом не ослеп; нос, наверное, сломан. Я потрогал лицо рукой: все липкое, скорее всего, в крови.

Попытался встать. Голову дергало, ноги ватные. Короче, я сел.

Так, Гизматтулин свихнулся, это ясно. Это он двинул мне по лицу (знать бы чем?) и забрал фонарь. Неработающий! Первый признак того, что сорвало башню. Далее. Вопрос теперь не в нем. Выжить бы самому. Надо выбираться, но куда? Пока я бежал за ним, то еще представлял себе путь (хотя, к примеру, совсем не помню, были ли повороты… После того, как сел на землю и перевел дыхание, знал, как возвращаться. Но теперь, после этого удара, не знаю даже, куда упал.

Пока я сплетал логические силлогизмы, паника нарастала. Если дальше буду пытаться осмыслять свое положение, то приду к неизбежной мысли: никто меня (черт с Гизматтулиным!) не найдет. Вдруг пришла мысль о заговоре. Жопа-с-ручкой и прочие чины подземки связаны между собой (клятвой, тайной, чем угодно). В метро есть параллельные линии. Там обитают… Боже, это бред. Четкая копия с «The Festival» или«Lurking Fear» Лавкрафта. Только почва вот не фосфоресцирует. Итак, заговор железнодорожников-подземщиков! Ларин, не психуй!

«Нас принесли в жертву, ребята!», вспомнилась фраза дурашливого Балоуна из «Похождений Швейка». Знать бы, кому? Ладно, спокойнее. Из любой ситуации есть выход. По крайней мере так обычно говорят (правда, сидя в теплой комнате с пивком в руке) или пишут… Как же быть? Идти на ощупь? Ха, помню казус в деревне, у бабки. Выпили-закусили в лесочке, пошумели и стали расходиться. Ночь темная, хоть глаза коли. И тут — мои очки зацепила ветка и сорвала. Все. Кирдык. Без очков я, почитай, как слепой. Да еще ночью. Да еще вся компания ушла вперед. Впереди шумит лес, сзади остывает костер. Шарил я, шарил по мокрой траве, — бесполезняк. Очки как в воду канули. Сначала была досада. Позже пришла тревога. Через четверть часа — неслабый стрем. А вслед за ним — то, что обычно называют паническим страхом. Пугала не перспектива провести ночь в лесу, а факт, что я эту ночь могу и не пережить. Мало ли что… или кто…

Теперешняя ситуация почти такая же: темно, влажно и стремно. Я пошел вперед, медленно, выставив руки. Ни стены, ни сталагмита. Главное не орать: кто знает, где притаился это шиз Гизматтулин? Слева что-то плеснуло. Ф-фу, значит река… или как это назвать… рядом.

Твою мать! А что это так плеснуло? Что может так сильно плеснуть в грязном, мутном мусорном потоке? Как кайман хвостом стукнул…

Я замер, стараясь не дышать: инстинкт древний. Чтоб не засекли — и чтобы лучше слышать.

И услышал.

Словно разбухший крокодил, то оседая, то подымаясь, волочил свою тушу на берег. И постоянно что-то хлопало, будто мокрой ластой стукали по пустой бочке. Хвост? И почему сразу крокодил? А когда это шаркнуло совсем недалеко, я припустил вперед. Так втопил, что в ушах засвистело. Не успел я пробежать и пяти метров, как…

Леха перестал писать и глянул на часы: пятнадцать минут первого. Вагон качало, стучали колеса, иногда подкидывало. Он осмотрелся. Парочка, сидевшая в другом конце вагона, куда-то исчезла, — видать, пропустил станцию, так увлекся. Надо же, давно не писал в метро, со времен института. Хмыкнул, поежился (какой-то урод раскрыл окно, да так и не закрыл — поезд шел по надземному отрезку пути).

Леха тупо смотрел на водянистые фонари. Наверное, окно мутное, потому и фонари такие. Ладно, сейчас будет станция, объявят, — и если не его, то можно еще пописать, благо, вдохновение пришло.