Никкола прижался к мужской руке. Он чувствовал на ней линии толстых вен, почти невидимых в сумраке, но на свету проступающих сквозь смуглую кожу синими червями. Никки любит Стефано, — прошептал он, касаясь пальцами костлявого плеча. Мужчина шевельнулся во сне, толкнув мальчика…
Добавить в моё избранное
25 мин, 53 сек 3217
— Я не засну, — произнес Никкола тонко и сипло; и повторил: — Я не засну. Снаружи шумел ветер, кидаясь в окна редким дождём. Капли залетали внутрь и чертили на ставнях тёмные дорожки. Никкола поднялся. Тень скользнула по низкому потолку, упала на лежанку и съёжилась на полу, среди вороха тряпья. «Плохо будет, если я не разбужу брата Стефано в срок», — подумал мальчик. Присев на корточки перед очагом, он подкинул несколько поленьев в затухающий огонь. Пламя облизало бересту, взметнулось, кидая вверх искры и пепел. Он долго следил за игрой жарких лепестков, потом подобрался к лежанке, возле которой на низком стуле мерцали стеклом и бронзой корабельные песочные часы. Склонив голову к коленям, Никкола смотрел на лениво текущий мраморный песок, а когда за ставнями забрезжил рассвет, поднялся, взобрался на лежанку и неловко прикоснулся губами к щеке мужчины.
— Стефано, утро… Мужчина вздохнул порывисто, сказал:— Поцелуй! Никкола ткнулся в колючий подбородок; и выше, к щели лица. Мужчина положил руку на спину мальчика.
— Что ты шептал мне ночью? — Никки любит Стефано. Как ты и хотел, — сказал Никкола.
— Любишь меня? — Да. Мы долго здесь будем? Мужчина закинул руки за голову.
— Не знаю. Дождь кончился? — Да. Рассвет залил комнату красным. Никкола думал о горах, о лесе, что прокалывал небо верхушками сосен, и об утреннем солнце — огненном шаре без лучей. Мужчина тяжело поднялся, надел на голое тело шерстяную рясу, подпоясался верёвкой и приоткрыл дверь. Тёмный силуэт монаха на фоне утреннего зарева замер, а затем растворился. Никкола постепенно опустился в сон, где человек-тень мучил женщину-куклу. Он изорвал её одежды, выдрал волосы и расцарапал тело. Она упала на землю, а из темной дыры кукольного рта вырывались мяукающие звуки поврежденного механизма: «Ма… ма»… Человек-тень ножом проковырял на своем лице черные дыры глаз, вырезал рваную улыбку и пристально взглянул на мальчика.
— Тебе снятся сны?*Брат Гвидо ди Аймоне, салернитанский инквизитор, пригнулся у стрельчатого окна, потирая ладонью худую спину с острыми лопатками, выпирающими сквозь белую рясу доминиканца. Domini canis, пёс Господень, глядел на зарево пожара через почерневшее от копоти стекло. Горело возле новой церкви Благовещенья Святой Марии и у кафедральной площади. Хлопья жирной сажи оседали повсюду черным снегом. Проклятый Богом город гнил от чумы и задыхался от пожарищ: достойная смерть месту, погрязшему в грехе. У собора Святого Матфея толпа на куски разорвала старуху только за то, что она несла в корзине кошку. Безумцы обоняли дьявола, кричали о богомерзких делах и ведьмах. Братья во Христе твердили о наказании за миноритскую ересь, Гвидо же полагал, что бездна бездну призывает во мраке хлябей своих. Со дня своего приезда, по назначению салернитанским инквизитором, он ненавидел свободные нравы торгового города с его роскошными фонтанами, нарядными улочками, римским акведуком и медицинской школой, где обучали врачеванию распутных женщин. Гвидо ждал постигшей город кары, поэтому теперь не удивлялся, что мирские власти не успевают тушить пожары и вывозить покрытых язвами мертвецов. Город продажных мужей и развратных жен, убийц и похотливых клириков, клятвопреступников и богоотступников; город, раздираемый мошенниками всех мастей, празднолюбцами и обиралами, стремительно пустел. Бедняки в трущобах гибли от чумы как мухи. Аристократия расползлась по загородным виллам, унося моровое поветрие и туда. Чума повсеместно собирала обильную жатву. «Весь мир погружается в ад», — думал Гвидо. Его святейшество понтифик в страхе бежал из Авиньона и, скрывшись в своём имении, затворился в комнате, куда никого не допускал, забирая пищу через щель в двери. Инквизитор чумы не боялся, и та обходила доминиканца сторонойГвидо готов был к встрече с Богом, но сперва хотел распутать клубок из оборванных нитей. Он приоткрыл створку окна, но вместо свежего воздуха впустил тяжкий смрад. Мимо резиденции салернитанского епископа, где последнее время проживал инквизитор, одна за другой проследовали четыре груженные трупами повозки. Следом плелись могильщики, отбрасывая в свете уличных факелов длинные уродливые тени. Огромные птицы в белых хламидах. Вместо крыльев из птичьих рукавов торчали человечьи руки, сжимающие палки с крюками: ими стаскивали тела, чтоб собаки не пожирали чумное мясо. За птицами прогромыхала еще одна повозка: фургон с плотно затворенными пологами. Казалось, серая в яблоках кляча шла сама по себе. Гвидо проводил скорбную процессию взглядом, с усилием захлопнул разбухшую от сырости створку и глухо вскрикнул, прибив на указательном пальце ноготь. *Никкола проснулся далеко за полдень. В окне тусклое небо латаным одеялом стелилось над полем. Ветер шевелил бурьян, и только лес стоял мертво. Никкола перевернул песочные часы; надел поверх рубахи плащ и вышел из дома. Он сел на пыльную дорогу, петлей прорезающую поле, и стал смотреть в сторону города, куда утром отправился на фургоне Стефано.
— Стефано, утро… Мужчина вздохнул порывисто, сказал:— Поцелуй! Никкола ткнулся в колючий подбородок; и выше, к щели лица. Мужчина положил руку на спину мальчика.
— Что ты шептал мне ночью? — Никки любит Стефано. Как ты и хотел, — сказал Никкола.
— Любишь меня? — Да. Мы долго здесь будем? Мужчина закинул руки за голову.
— Не знаю. Дождь кончился? — Да. Рассвет залил комнату красным. Никкола думал о горах, о лесе, что прокалывал небо верхушками сосен, и об утреннем солнце — огненном шаре без лучей. Мужчина тяжело поднялся, надел на голое тело шерстяную рясу, подпоясался верёвкой и приоткрыл дверь. Тёмный силуэт монаха на фоне утреннего зарева замер, а затем растворился. Никкола постепенно опустился в сон, где человек-тень мучил женщину-куклу. Он изорвал её одежды, выдрал волосы и расцарапал тело. Она упала на землю, а из темной дыры кукольного рта вырывались мяукающие звуки поврежденного механизма: «Ма… ма»… Человек-тень ножом проковырял на своем лице черные дыры глаз, вырезал рваную улыбку и пристально взглянул на мальчика.
— Тебе снятся сны?*Брат Гвидо ди Аймоне, салернитанский инквизитор, пригнулся у стрельчатого окна, потирая ладонью худую спину с острыми лопатками, выпирающими сквозь белую рясу доминиканца. Domini canis, пёс Господень, глядел на зарево пожара через почерневшее от копоти стекло. Горело возле новой церкви Благовещенья Святой Марии и у кафедральной площади. Хлопья жирной сажи оседали повсюду черным снегом. Проклятый Богом город гнил от чумы и задыхался от пожарищ: достойная смерть месту, погрязшему в грехе. У собора Святого Матфея толпа на куски разорвала старуху только за то, что она несла в корзине кошку. Безумцы обоняли дьявола, кричали о богомерзких делах и ведьмах. Братья во Христе твердили о наказании за миноритскую ересь, Гвидо же полагал, что бездна бездну призывает во мраке хлябей своих. Со дня своего приезда, по назначению салернитанским инквизитором, он ненавидел свободные нравы торгового города с его роскошными фонтанами, нарядными улочками, римским акведуком и медицинской школой, где обучали врачеванию распутных женщин. Гвидо ждал постигшей город кары, поэтому теперь не удивлялся, что мирские власти не успевают тушить пожары и вывозить покрытых язвами мертвецов. Город продажных мужей и развратных жен, убийц и похотливых клириков, клятвопреступников и богоотступников; город, раздираемый мошенниками всех мастей, празднолюбцами и обиралами, стремительно пустел. Бедняки в трущобах гибли от чумы как мухи. Аристократия расползлась по загородным виллам, унося моровое поветрие и туда. Чума повсеместно собирала обильную жатву. «Весь мир погружается в ад», — думал Гвидо. Его святейшество понтифик в страхе бежал из Авиньона и, скрывшись в своём имении, затворился в комнате, куда никого не допускал, забирая пищу через щель в двери. Инквизитор чумы не боялся, и та обходила доминиканца сторонойГвидо готов был к встрече с Богом, но сперва хотел распутать клубок из оборванных нитей. Он приоткрыл створку окна, но вместо свежего воздуха впустил тяжкий смрад. Мимо резиденции салернитанского епископа, где последнее время проживал инквизитор, одна за другой проследовали четыре груженные трупами повозки. Следом плелись могильщики, отбрасывая в свете уличных факелов длинные уродливые тени. Огромные птицы в белых хламидах. Вместо крыльев из птичьих рукавов торчали человечьи руки, сжимающие палки с крюками: ими стаскивали тела, чтоб собаки не пожирали чумное мясо. За птицами прогромыхала еще одна повозка: фургон с плотно затворенными пологами. Казалось, серая в яблоках кляча шла сама по себе. Гвидо проводил скорбную процессию взглядом, с усилием захлопнул разбухшую от сырости створку и глухо вскрикнул, прибив на указательном пальце ноготь. *Никкола проснулся далеко за полдень. В окне тусклое небо латаным одеялом стелилось над полем. Ветер шевелил бурьян, и только лес стоял мертво. Никкола перевернул песочные часы; надел поверх рубахи плащ и вышел из дома. Он сел на пыльную дорогу, петлей прорезающую поле, и стал смотреть в сторону города, куда утром отправился на фургоне Стефано.
Страница 1 из 8
