Не совместимы гордость с любовью. Гордым можно быть, когда пишешь песню, когда ложатся на бумагу звуки, когда сама душа открывается навстречу миру, и ты знаешь, что создал шедевр. Когда пишешь — чувствуешь себя богом. Когда протягиваешь диск и листок бумаги ей — рабом. Прахом у ее ног. Полным дураком.
Добавить в моё избранное
26 мин, 38 сек 15996
Я вновь схватил ее за руку и потащил вниз, по укрытым запылившимся ковром ступеням.
— Здесь опасно, — продолжала ныть Оля. — Посмотри, потолок обвалился. Это здание может рухнуть!
— Да брось ты! — засмеялся я.
— Сядь там! — я потянул Ольгу к первому ряду.
Девушка выбрала место на скамье покрепче и почище. Неуверенно села, устроив рядом сумку.
Я забрался на сцену. Прогнившие половицы опасно поскрипывали, но мне было пофиг. Я хотел играть. И я буду играть. Тут. Для единственного, и даже, как ни странно, несимпатичного мне зрителя. Но буду играть, и это — главное.
Я достал из чехла гитару, сел прямо на пол, перебрал струны пальцами, как бы пробуя их, примериваясь. По груди растеклось знакомое тепло, пересохло в горле, мир вдруг исчез, и пальцы сами начали перебирать струны, заставляя их издавать нужные звуки.
Звук был великолепен. Совсем иной чем дома. Акустика в театре оказалась офигенной, потому и сама мелодия звучала совсем иначе. Сильнее. И все же не достаточно хорошо.
Я перебирал струны пальцами, смакуя каждый звук, открывая его заново. Несколько раз останавливался, пробуя сыграть иначе, исправлялся, начинал сначала, вновь останавливался. Возвращался назад, чтобы попробовать снова и еще, и еще, пока мелодия не зазвучала идеально, вся, до последней ноты.
Чувствуя себя обессиленным, но довольным, я отложил гитару. И все же мне даже повезло, что Лена не взяла диска. Теперь моя песня звучала гораздо лучше!
— Что это?
Я вздрогнул. Надо же, забыл о зрителе. Оля ошеломленно поднялась со скамьи и подошла к сцене. В ее широко распахнутых глазах застыл такой восторг, что я даже опешил. Надо же… Кажется, ей, действительно понравилось.
— Что это было?
— Моя музыка.
— Она великолепна…
— Думаешь? — смутился я. — Вообще-то это песня. Вот слова…
Некоторое время Оля стояла неподвижно, уставившись в листок и бесшумно шевеля губами. По сути, я не обращал на нее внимания. Я отдыхал. Даже больше — я находился в волшебной прострации, в какую частенько впадал после хорошо сделанной работы.
— Поиграй еще раз, — попросила вдруг Оля. — Пожалуйста…
Странная просьба. Но руки сами запросились к гитаре, будто соскучившись, и я начал играть… Аккорд, еще. Чарующая мелодия, казалось, окутавшая весь зал, мягким, нежным одеялом. И что-то в ней было новое, с одной стороны чужое, а с другой — до боли знакомое и родное.
Оля пела.
Мои пальцы остановились. Оля замолкла на высокой ноте и посмотрела вдруг на меня испуганно.
— У тебя хорошая память, — прошептал я. — Но не надо. Я писал эту песню не для тебя.
— Давай попробуем, — умоляюще попросила она. — Пожалуйста. Один раз… только один раз. Послушай, как она звучит…
Она звучит у меня в голове. Спетая голосом Лены. Она звучит не умолкая… Но… а если, Оля права? А если песня не совершенна? Если Лене не понравится?
— Давай! — выдохнул я, вновь потянувшись к инструменту.
Моя верная подруга-гитара откликнулась, музыка расправила крылья и вспарила над залом.
Оля пела. Не так, как я хотел, чуточку иначе, но голос… будто сливался с мелодией, дополнял ее, наделял душой. Да… да! Эта песня должна звучать именно так. Восторг, желание, чтобы этот момент продолжался вечно, и мир, растворившийся в нашей игре. Так! Это должно быть именно так! И восхитительное ощущение полета, когда уже и не важно, ни где ты, ни зачем, ни даже — слушают тебя или нет.
А когда песня закончилась — дрожь во всем и томительное ощущение нереальности…
— Я и не думал, что у тебя такой сильный голос, — сказал я, разрывая ставшую томительной тишину.
— Не сильный… это музыка… слова… — прохрипела Оля. — Они гениальны, понимаешь? Я просто… чувствую эту мелодию. Мы с ней… будто одно целое.
С одной стороны ее заявление было приятно, с другой стороны — меня пробрал неприятный холодок отвращения. Это все не так, совсем не так. Оля прикоснулась к чему-то, что ей не принадлежало. И никогда принадлежать не будет.
— Я написал песню для Лены, — зло отрезал я. — Я слышал, как она поет. Ее голос совершенен, как и ее тело. Она великолепная вокалистка, и я хочу писать песни только для нее. Только для ее голоса. Не для тебя.
Оля молчала, казалось, задохнувшись невысказанными словами.
— Я хотел пригласить ее поехать вместе на конкурс. Ей надо только услышать эту музыку… и тогда… Если даже ты поняла, то и она тоже поймет.
— А если нет? — сжала кулаки Оля.
— Я напишу новую песню, я найду в сети новый конкурс и попытаюсь еще раз.
— До каких пор? — неожиданно зло прошипела Оля.
Я упрямо улыбнулся:
— Пока не получится.
— А если не получится? — вскричала Оля. Я начал злиться. Да что она орет-то? Это моя песня. Я и буду решать.
— Здесь опасно, — продолжала ныть Оля. — Посмотри, потолок обвалился. Это здание может рухнуть!
— Да брось ты! — засмеялся я.
— Сядь там! — я потянул Ольгу к первому ряду.
Девушка выбрала место на скамье покрепче и почище. Неуверенно села, устроив рядом сумку.
Я забрался на сцену. Прогнившие половицы опасно поскрипывали, но мне было пофиг. Я хотел играть. И я буду играть. Тут. Для единственного, и даже, как ни странно, несимпатичного мне зрителя. Но буду играть, и это — главное.
Я достал из чехла гитару, сел прямо на пол, перебрал струны пальцами, как бы пробуя их, примериваясь. По груди растеклось знакомое тепло, пересохло в горле, мир вдруг исчез, и пальцы сами начали перебирать струны, заставляя их издавать нужные звуки.
Звук был великолепен. Совсем иной чем дома. Акустика в театре оказалась офигенной, потому и сама мелодия звучала совсем иначе. Сильнее. И все же не достаточно хорошо.
Я перебирал струны пальцами, смакуя каждый звук, открывая его заново. Несколько раз останавливался, пробуя сыграть иначе, исправлялся, начинал сначала, вновь останавливался. Возвращался назад, чтобы попробовать снова и еще, и еще, пока мелодия не зазвучала идеально, вся, до последней ноты.
Чувствуя себя обессиленным, но довольным, я отложил гитару. И все же мне даже повезло, что Лена не взяла диска. Теперь моя песня звучала гораздо лучше!
— Что это?
Я вздрогнул. Надо же, забыл о зрителе. Оля ошеломленно поднялась со скамьи и подошла к сцене. В ее широко распахнутых глазах застыл такой восторг, что я даже опешил. Надо же… Кажется, ей, действительно понравилось.
— Что это было?
— Моя музыка.
— Она великолепна…
— Думаешь? — смутился я. — Вообще-то это песня. Вот слова…
Некоторое время Оля стояла неподвижно, уставившись в листок и бесшумно шевеля губами. По сути, я не обращал на нее внимания. Я отдыхал. Даже больше — я находился в волшебной прострации, в какую частенько впадал после хорошо сделанной работы.
— Поиграй еще раз, — попросила вдруг Оля. — Пожалуйста…
Странная просьба. Но руки сами запросились к гитаре, будто соскучившись, и я начал играть… Аккорд, еще. Чарующая мелодия, казалось, окутавшая весь зал, мягким, нежным одеялом. И что-то в ней было новое, с одной стороны чужое, а с другой — до боли знакомое и родное.
Оля пела.
Мои пальцы остановились. Оля замолкла на высокой ноте и посмотрела вдруг на меня испуганно.
— У тебя хорошая память, — прошептал я. — Но не надо. Я писал эту песню не для тебя.
— Давай попробуем, — умоляюще попросила она. — Пожалуйста. Один раз… только один раз. Послушай, как она звучит…
Она звучит у меня в голове. Спетая голосом Лены. Она звучит не умолкая… Но… а если, Оля права? А если песня не совершенна? Если Лене не понравится?
— Давай! — выдохнул я, вновь потянувшись к инструменту.
Моя верная подруга-гитара откликнулась, музыка расправила крылья и вспарила над залом.
Оля пела. Не так, как я хотел, чуточку иначе, но голос… будто сливался с мелодией, дополнял ее, наделял душой. Да… да! Эта песня должна звучать именно так. Восторг, желание, чтобы этот момент продолжался вечно, и мир, растворившийся в нашей игре. Так! Это должно быть именно так! И восхитительное ощущение полета, когда уже и не важно, ни где ты, ни зачем, ни даже — слушают тебя или нет.
А когда песня закончилась — дрожь во всем и томительное ощущение нереальности…
— Я и не думал, что у тебя такой сильный голос, — сказал я, разрывая ставшую томительной тишину.
— Не сильный… это музыка… слова… — прохрипела Оля. — Они гениальны, понимаешь? Я просто… чувствую эту мелодию. Мы с ней… будто одно целое.
С одной стороны ее заявление было приятно, с другой стороны — меня пробрал неприятный холодок отвращения. Это все не так, совсем не так. Оля прикоснулась к чему-то, что ей не принадлежало. И никогда принадлежать не будет.
— Я написал песню для Лены, — зло отрезал я. — Я слышал, как она поет. Ее голос совершенен, как и ее тело. Она великолепная вокалистка, и я хочу писать песни только для нее. Только для ее голоса. Не для тебя.
Оля молчала, казалось, задохнувшись невысказанными словами.
— Я хотел пригласить ее поехать вместе на конкурс. Ей надо только услышать эту музыку… и тогда… Если даже ты поняла, то и она тоже поймет.
— А если нет? — сжала кулаки Оля.
— Я напишу новую песню, я найду в сети новый конкурс и попытаюсь еще раз.
— До каких пор? — неожиданно зло прошипела Оля.
Я упрямо улыбнулся:
— Пока не получится.
— А если не получится? — вскричала Оля. Я начал злиться. Да что она орет-то? Это моя песня. Я и буду решать.
Страница 4 из 8
