Крытая повозка с надписью большими буквами «Театр папаши Савье» протряслась от городских ворот по улице прядильщиков, добралась до ярмарочной площади, на которой было не протолкнуться, и встала, упёршись лбом старого мерина Куко в бочину крестьянского воза. Солома на возу зашевелилась. И высунулась заспанная, помятая девица…
Добавить в моё избранное
25 мин, 23 сек 6048
Монеты звенели, зеваки протягивали руки и похлопывали по щеке Пипину. Всем хотелось потрогать её кукольные маленькие ручки, ущипнуть, шлёпнуть по нарумяненной щёчке. Если она молчала, покосившись на Савье, то следующий шлепок приходился по заду, и тогда она зло огрызалась. Но обидчик лишь заливался смехом, и принимался куражиться над взъерошенным Ваго, который тут же вступался за неё, пытался оттереть от публики.
Тогда к Ваго и Пипине присоединялись Пупо и всегда мрачный Пипо. Эти двое не прочь были подраться. Но их грозный вид и мускулатура коротких торсов вызывали смех.
Вот кастет одного из них со знанием вошёл под дых обидчику. И их начали бить страшно. А чтобы неповадно было. Чтобы сидели тихо и не высовывались.
Братья Вонги на своих длинных ногах были плохими помощниками в драке. Но и они не отставали от своих и забрасывали толпу камнями…
Толпа уже вооружилась кольями, когда Савье подоспел со своим хлыстом, зло выкрикивая проклятия на голову Ваго и Пипины, грязные ругательства сыпались на Пипо и Пупо, пинки и побои обрушились на закрывавших руками головы Вонгов.
Зрители с хохотом отхлынули. А маленькие артисты, стали разбегаться, как мыши, в разные стороны. Забились в щели торговых лавок, под повозку…
Но папаша Мамлюк любил повторять, что они везде изгои, никому ненужное отребье, что их всякий будет гнать со двора и им нигде не видать помощи.
И уже самое большое через час беглецы вернулись.
А здесь их ждала плеть папаши Савье.
Не позорь своего хозяина, поганец! Не позорь своего хозяина! — наставлял он, полосуя узкоплечую спину Бастиана, который, кусая губы от боли, криво улыбался, он всегда улыбался. — Я тебе кусок хлеба дал? Дааал! — Савье зверел ещё больше от этой улыбки. — Я тебе крышу над головой дал? Дааал! А ты, поганец, как меня отблагодарил?! Следующий! Пупо! Камзол сними!
Исполосованный Ваго лежал в повозке, отвернувшись к грязной засаленной дерюге. Сюда же приполз Пупо, потом Пипо. На Вонгах Савье устал. Он сидел, разморённый у повозки на маленьком стульчике. Окровавленная плеть лежала рядом.
Пипина плакала, сидя в изголовье Бастиана, раскачивалась и шептала:
Пусть он только уснёт, я накормлю вас, мальчики…
Сама понимала, что говорит ерунду и им сейчас не до еды.
Поила друзей разведённым водой вином и размазывала по лицу слёзы. Скулила тихо, привалившись к стенке повозки. Её Савье наказал первой, но пощадил, остановившись на третьем ударе до крови. Пипина была лицом его театра…
Повозка стояла на северной окраине ярмарочной площади. Артисты оставались на одном месте обычно, если за предыдущее выступление хорошо заплатили. Если зритель не платил, то театр сворачивал пожитки и катил в следующий город, останавливаясь и давая представления по пути. В очень больших городах Савье снимал пару комнат в самой дешёвой гостинице и стоял там подолгу, давая представления в разных районах города.
Здесь публика была щедра. И они все знали, что драка после представления лишь разгорячит зрителя, и он соберётся сюда завтра снова.
Только вот Ваго… Он был очень плох. Ему досталось больше всех. Его добрая улыбка всегда особенно бесила Савье. И он бил его с особым пристрастием. Потом долго ворчал и молился:
Я грешник, Господи. Да. Я великий грешник. Я гневлюсь и кричу непотребное. Ты знаешь, Господи. Ты всё знаешь. Нет, Господи, мне прощения! Но ты вверил мне в руки заблудшие и убогие души. Кто, если не я, наставит их на путь истинный? Кто остановит и пожурит, как остановил и пожурил бы отец родной? Ведь я люблю их как своих детей, Господи…
И уходил в ближайший кабак. Вернувшись, пьяный выгонял всех из повозки и заваливался спать до утра, растянувшись во весь рост там, где умещалось шестеро.
Так было и в этот раз.
Кое-как устроившись за ширмой, укрывшись худыми лоскутными одеялами и старыми куртками, им казалось, что они спят, но холодный ветер с океана пронизывал насквозь, прощупывал их тощие тела и леденил кровь…
Ночью Бастиан вдруг очнулся. Нащупал в темноте руку Пипины и попытался сжать её.
Мне холодно. Мне никогда не было так холодно, Пипина, — прошептал он, — я умру?
Пипина, испугавшись, сама не зная чего, замотала в темноте головой, хоть её никто не мог увидеть. Зашептала, как шептала когда-то в доме проклятого Мамлюка, пытаясь успокоить, утешить, унять боль пустыми словами и неумелыми сказками:
Нет, что ты! Придёт утро, Бастиан и встанет солнышко. Станет земля золотая, а небо синее-синее, и нам будет теплее, вот увидишь! — зашептала она скороговоркой, придвигаясь к нему, пытаясь охватить его руками, согреть.
Спой мне, Пипина, — прошептал Бастиан еле слышно.
Пипину он не видел, только тепло её чуял.
Про город золотой?
Пипина улыбнулась. Откуда брались в её голове эти песни, она и сама не знала.
Тогда к Ваго и Пипине присоединялись Пупо и всегда мрачный Пипо. Эти двое не прочь были подраться. Но их грозный вид и мускулатура коротких торсов вызывали смех.
Вот кастет одного из них со знанием вошёл под дых обидчику. И их начали бить страшно. А чтобы неповадно было. Чтобы сидели тихо и не высовывались.
Братья Вонги на своих длинных ногах были плохими помощниками в драке. Но и они не отставали от своих и забрасывали толпу камнями…
Толпа уже вооружилась кольями, когда Савье подоспел со своим хлыстом, зло выкрикивая проклятия на голову Ваго и Пипины, грязные ругательства сыпались на Пипо и Пупо, пинки и побои обрушились на закрывавших руками головы Вонгов.
Зрители с хохотом отхлынули. А маленькие артисты, стали разбегаться, как мыши, в разные стороны. Забились в щели торговых лавок, под повозку…
Но папаша Мамлюк любил повторять, что они везде изгои, никому ненужное отребье, что их всякий будет гнать со двора и им нигде не видать помощи.
И уже самое большое через час беглецы вернулись.
А здесь их ждала плеть папаши Савье.
Не позорь своего хозяина, поганец! Не позорь своего хозяина! — наставлял он, полосуя узкоплечую спину Бастиана, который, кусая губы от боли, криво улыбался, он всегда улыбался. — Я тебе кусок хлеба дал? Дааал! — Савье зверел ещё больше от этой улыбки. — Я тебе крышу над головой дал? Дааал! А ты, поганец, как меня отблагодарил?! Следующий! Пупо! Камзол сними!
Исполосованный Ваго лежал в повозке, отвернувшись к грязной засаленной дерюге. Сюда же приполз Пупо, потом Пипо. На Вонгах Савье устал. Он сидел, разморённый у повозки на маленьком стульчике. Окровавленная плеть лежала рядом.
Пипина плакала, сидя в изголовье Бастиана, раскачивалась и шептала:
Пусть он только уснёт, я накормлю вас, мальчики…
Сама понимала, что говорит ерунду и им сейчас не до еды.
Поила друзей разведённым водой вином и размазывала по лицу слёзы. Скулила тихо, привалившись к стенке повозки. Её Савье наказал первой, но пощадил, остановившись на третьем ударе до крови. Пипина была лицом его театра…
Повозка стояла на северной окраине ярмарочной площади. Артисты оставались на одном месте обычно, если за предыдущее выступление хорошо заплатили. Если зритель не платил, то театр сворачивал пожитки и катил в следующий город, останавливаясь и давая представления по пути. В очень больших городах Савье снимал пару комнат в самой дешёвой гостинице и стоял там подолгу, давая представления в разных районах города.
Здесь публика была щедра. И они все знали, что драка после представления лишь разгорячит зрителя, и он соберётся сюда завтра снова.
Только вот Ваго… Он был очень плох. Ему досталось больше всех. Его добрая улыбка всегда особенно бесила Савье. И он бил его с особым пристрастием. Потом долго ворчал и молился:
Я грешник, Господи. Да. Я великий грешник. Я гневлюсь и кричу непотребное. Ты знаешь, Господи. Ты всё знаешь. Нет, Господи, мне прощения! Но ты вверил мне в руки заблудшие и убогие души. Кто, если не я, наставит их на путь истинный? Кто остановит и пожурит, как остановил и пожурил бы отец родной? Ведь я люблю их как своих детей, Господи…
И уходил в ближайший кабак. Вернувшись, пьяный выгонял всех из повозки и заваливался спать до утра, растянувшись во весь рост там, где умещалось шестеро.
Так было и в этот раз.
Кое-как устроившись за ширмой, укрывшись худыми лоскутными одеялами и старыми куртками, им казалось, что они спят, но холодный ветер с океана пронизывал насквозь, прощупывал их тощие тела и леденил кровь…
Ночью Бастиан вдруг очнулся. Нащупал в темноте руку Пипины и попытался сжать её.
Мне холодно. Мне никогда не было так холодно, Пипина, — прошептал он, — я умру?
Пипина, испугавшись, сама не зная чего, замотала в темноте головой, хоть её никто не мог увидеть. Зашептала, как шептала когда-то в доме проклятого Мамлюка, пытаясь успокоить, утешить, унять боль пустыми словами и неумелыми сказками:
Нет, что ты! Придёт утро, Бастиан и встанет солнышко. Станет земля золотая, а небо синее-синее, и нам будет теплее, вот увидишь! — зашептала она скороговоркой, придвигаясь к нему, пытаясь охватить его руками, согреть.
Спой мне, Пипина, — прошептал Бастиан еле слышно.
Пипину он не видел, только тепло её чуял.
Про город золотой?
Пипина улыбнулась. Откуда брались в её голове эти песни, она и сама не знала.
Страница 4 из 8
