Поэтония

Если допустить, что она нарочно грубила людям, даже и тогда подобный приговор — неслыханная жестокость. И она закричала об этом:

Чем я вам не угодила?

Даже если я убила,

за решетку тем не менее

за такое преступление

не должны людей бросать

Справедливей — забодать…

Но что она говорила? Она не сомневалась, что справедливее было бы не забодать ее, а оправдать:

— Нет, зачем же забодать!

Я не то хочу сказать.

Верьте слову моему:

я мечтаю сесть в тюрьму.

В отчаянии от ошибок, она ошибалась снова и снова, и все смотрели на нее с возмущением. Прокурор кипел от гнева: на скамье подсудимых он видел закоренелую преступницу, совершенно лишенную чувства поэзии, что считалось в Поэтонии тягчайшим преступлением.

И только судья все внимательнее и внимательнее слушал Катерину. Этот замечательный поэт отличался на редкость тонким поэтическим слухом, уловившим в ответах обвиняемой некоторую странность. А обвиняемая, плача и заикаясь, несла уже что-то совсем невразумительное:

— Вам не понять…

Какой там оправдать!

Я хочу кровать…

Пятью пять — двадцать пять…

Я не гениальная…

Слово завиральное…

Снова карнавальное…

Рифма распроклятая!

Разве виновата я?

Вата…

Не желаю автомата,

мне нужны котята,

ничего другого…

Виновато слово!

Мне нужна подкова,

нет, обнова, нет, не слово -

Ну конечно, слово! Как я бестолкова…

Глядя на Катерину большими голубыми глазами, судья решительно ее оборвал:

— Тут кончается стишок,

так что ротик — на замок!

Катерина умолкла. Она видела сквозь слезы, как судья поднялся, собираясь огласить приговор. «Сто лет зимы!» Да при чем тут зима? Сто лет тюрьмы — вот что ее ждет, сто лет за решеткой! В наступившей тишине судья величественно произнес:

— Да, преступление совершено,

только насколько серьезно оно?

Предположениям верить не станем,

а в Поэтический Кодекс заглянем…

Плохи ее дела. Какие еще обвинения собирается искать эта свинья, то есть этот судья? Тем временем судья, полистав Поэтический Кодекс, продолжал:

— Важное в Кодексе есть положение

про поэтическое воображение:

«Большее трудно назвать безобразие,»

чем поэтическое однообразие!

Предан душою и телом искусству,

я доверяю в поэзии чувству.

Так ли преступница непоэтична?

Или она говорит непривычно?

Я вам открою, что с ней происходит:

нужного слова она не находит.

Сердце добрейшее у Катерины.

Для осужденья не видя причины,

суд у нее извинения просит.

Важно не то, что она произносит,

важно, что думает! Так что в дальнейшем

помните все о сердечке добрейшем.

Только большой поэт мог догадаться о врожденном недостатке Катерины. Представители правосудия, да и сам прокурор, густо покраснели: еще немного, и они бы совершили чудовищную юридическую ошибку, и лишь потому, что их подвела поэтическая интуиция!

У Катерины гора с плеч свалилась. Какой великий человек этот судья, какой великий поэт! Растроганная, она послала ему воздушный поцелуй. Ее наконец-то поняли! И она с чувством сказала:

Не знаю, что б со мною было…

Я понята! Как это хило!

Я, как никто, была несчастна…

Клянусь вести себя ужасно!

Но на этот раз никто не рассердился. Все сразу догадались, что она хотела сказать: она будет вести себя прекрасно. С этого дня Катерина уже не чувствовала себя несчастной. Родители поняли, что она их любит, и больше никогда ее не наказывали. У Катерины Завирального Слова, как ее с тех пор называли, появилось много друзей: всем нравились ее поэтические вольности, и ее приглашали играть, танцевать, звали на прогулку, и она, со своим обычным «очень надо!», принимала приглашения. Она стала всеобщей любимицей, что явилось еще одним подтверждением неоспоримой истины, древней, как Поэтония: важнее поэзия в сердце, чем на языке.