Однажды, когда Муми тролль был совсем маленький, его папа в разгар лета, в самую жару, умудрился простудиться. Пить горячее молоко с луковым соком и сахаром он не захотел. Даже в постель не лег, а сидя в саду на качелях, без конца сморкался и говорил, что это от ужасных сигар. По всей лужайке были разбросаны папины носовые платки. Муми мама собирала их в маленькую корзиночку.
Добавить в моё избранное
135 мин, 51 сек 5860
Круглую, овальную, вогнутую, выпуклую, восьмиугольную или…
— Можно обыкновенную брючную, — остановил его Юксаре. — Ну, я бросаю. — И он закричал: — Орел! Уплываем в море! Что случилось?
— Дырочка сверху, — объяснил Шнырек и прижался носом к пуговице, чтобы получше разглядеть ее в сумерках.
— Ну! — сказал я. — Как она лежит?
В этот миг Шнырек взмахнул усами, и пуговица скользнула в горную расселину.
— Ай! Извините! — воскликнул Шнырек. — Хотите другую?
— Нет, — сказал Юксаре. — В «орел или решку» можно играть один раз. А теперь будь что будет, но я хочу спать.
Мы провели довольно мучительную ночь на борту парохода. Одеяло было неприятно клейким, словно измазанное патокой, дверные ручки — липкими; зубными щетками, домашними туфлями и вахтенным журналом Фредриксона пользоваться было нельзя!
— Племянник! — с упреком сказал он. — Это называется ты сегодня убирался?
— Извините! — воскликнул Шнырек. — Я вовсе не убирался!
— И в табаке полно мусора, — проворчал Юксаре, любивший курить в постели.
В общем, все было очень неприятно. Однако мало помалу мы успокоились и свернулись клубочками на менее клейких местах. Но всю ночь нам мешали странные звуки, которые, казалось, доносились из навигационной каюты.
Меня разбудил какой то необычный и зловещий звон пароходного колокола.
— Вставайте! Вставайте и посмотрите! — кричал за дверью Шнырек. — Кругом вода! Как величественно и пустынно! А я забыл на берегу самую лучшую свою тряпочку, которой вытирают перья!
Мы выскочили на палубу. «Морской оркестр» как ни в чем не бывало плыл по морю, лопастные колеса вертелись спокойно и уверенно, и было в этом какое то таинственное очарование.
Даже сегодня я не могу понять, как это Фредриксону с помощью двух шестеренок удалось придать пароходу такой плавный и быстрый ход. Однако любые предположения здесь все равно бесплодны. Если хатифнатт может передвигаться с помощью собственной наэлектризованности (которую некоторые называли тоской или беспокойством), то никого не должно удивлять, что кораблю достаточно двух шестеренок. Ну ладно, я оставляю эту тему и перехожу к Фредриксону, который, нахмурив лоб, разглядывал обрывок якорного каната.
— Как я зол, — бубнил он себе под нос. — Просто страшно зол. Никогда так не злился. Его изгрызли!
Мы переглянулись.
— Ты ведь знаешь, какие у меня мелкие зубы, — сказал я.
— А я слишком ленив, чтобы перегрызть такой толстый канат, — заметил Юксаре.
— Я тоже не виноват! — завопил Шнырек, хотя оправдываться ему было совсем не за чем… Никто никогда не слышал, чтобы он говорил неправду, даже если речь шла о его пуговичной коллекции (что достойно удивления, ведь он был настоящим коллекционером). Видно, у этого зверька было слишком мало фантазии.
И тут мы услышали легкое покашливание, а повернувшись, увидели очень маленького клипдасса. Он сидел под тентом и щурился.
— Вот как, — сказал Фредриксон. — Вот как?! — с ударением повторил он.
— У меня режутся зубки, — смущенно объяснил маленький Клипдасс. — Мне просто необходимо что нибудь грызть.
— Но почему именно якорный канат? — удивился Фредриксон.
— Я подумал, что он очень старый и не страшно, если я его перегрызу, — оправдывался Клипдасс.
— А что ты делаешь на борту? — спросил я.
— Не знаю, — откровенно признался Клипдасс. — Иногда меня осеняют разные идеи.
— А где же ты спрятался? — удивился Юксаре.
И тогда Клипдасс не по годам умно ответил:
— В вашей чудесной навигационной каюте! (Точно, навигационная каюта оказалась тоже клейкой.)
— Послушай ка, Клипдасс, что, по твоему, скажет твоя мама, когда узнает, что ты сбежал? — спросил я.
— Наверно, будет плакать, — ответил Клипдасс, заканчивая эту удивительную беседу.
в которой мое морское путешествие достигает своей кульминации и заканчивается полной неожиданностью
«Морской оркестр» одиноко плыл по морю. Солнечные голубовато прозрачные дни однообразно следовали один за другим. Скопища морских призраков беспорядочно мелькали перед штевнем нашего судна, а мы сыпали овсянку прямо на хвосты плывущих в кильватере русалок. Порой, когда ночь опускалась над морем, мне нравилось сменять Фредриксона у руля. Озаренная лунным светом палуба, которая то тихо вздымалась, то опускалась, тишина и бегущие волны, тучи и мерцающая линия горизонта — все вместе вызывало в моей душе приятное и волнующее чувство. Я казался себе очень значительным, хоть и очень маленьким (но главным образом, конечно же, значительным).
Иногда я видел, как мерцает в темноте трубка, и на корму, крадучись и шлепая лапами, перебирался и садился рядом со мной Юксаре.
— Правда, чудесно ничего не делать, — сказал он однажды ночью, выбивая трубку о поручни парохода.
— Можно обыкновенную брючную, — остановил его Юксаре. — Ну, я бросаю. — И он закричал: — Орел! Уплываем в море! Что случилось?
— Дырочка сверху, — объяснил Шнырек и прижался носом к пуговице, чтобы получше разглядеть ее в сумерках.
— Ну! — сказал я. — Как она лежит?
В этот миг Шнырек взмахнул усами, и пуговица скользнула в горную расселину.
— Ай! Извините! — воскликнул Шнырек. — Хотите другую?
— Нет, — сказал Юксаре. — В «орел или решку» можно играть один раз. А теперь будь что будет, но я хочу спать.
Мы провели довольно мучительную ночь на борту парохода. Одеяло было неприятно клейким, словно измазанное патокой, дверные ручки — липкими; зубными щетками, домашними туфлями и вахтенным журналом Фредриксона пользоваться было нельзя!
— Племянник! — с упреком сказал он. — Это называется ты сегодня убирался?
— Извините! — воскликнул Шнырек. — Я вовсе не убирался!
— И в табаке полно мусора, — проворчал Юксаре, любивший курить в постели.
В общем, все было очень неприятно. Однако мало помалу мы успокоились и свернулись клубочками на менее клейких местах. Но всю ночь нам мешали странные звуки, которые, казалось, доносились из навигационной каюты.
Меня разбудил какой то необычный и зловещий звон пароходного колокола.
— Вставайте! Вставайте и посмотрите! — кричал за дверью Шнырек. — Кругом вода! Как величественно и пустынно! А я забыл на берегу самую лучшую свою тряпочку, которой вытирают перья!
Мы выскочили на палубу. «Морской оркестр» как ни в чем не бывало плыл по морю, лопастные колеса вертелись спокойно и уверенно, и было в этом какое то таинственное очарование.
Даже сегодня я не могу понять, как это Фредриксону с помощью двух шестеренок удалось придать пароходу такой плавный и быстрый ход. Однако любые предположения здесь все равно бесплодны. Если хатифнатт может передвигаться с помощью собственной наэлектризованности (которую некоторые называли тоской или беспокойством), то никого не должно удивлять, что кораблю достаточно двух шестеренок. Ну ладно, я оставляю эту тему и перехожу к Фредриксону, который, нахмурив лоб, разглядывал обрывок якорного каната.
— Как я зол, — бубнил он себе под нос. — Просто страшно зол. Никогда так не злился. Его изгрызли!
Мы переглянулись.
— Ты ведь знаешь, какие у меня мелкие зубы, — сказал я.
— А я слишком ленив, чтобы перегрызть такой толстый канат, — заметил Юксаре.
— Я тоже не виноват! — завопил Шнырек, хотя оправдываться ему было совсем не за чем… Никто никогда не слышал, чтобы он говорил неправду, даже если речь шла о его пуговичной коллекции (что достойно удивления, ведь он был настоящим коллекционером). Видно, у этого зверька было слишком мало фантазии.
И тут мы услышали легкое покашливание, а повернувшись, увидели очень маленького клипдасса. Он сидел под тентом и щурился.
— Вот как, — сказал Фредриксон. — Вот как?! — с ударением повторил он.
— У меня режутся зубки, — смущенно объяснил маленький Клипдасс. — Мне просто необходимо что нибудь грызть.
— Но почему именно якорный канат? — удивился Фредриксон.
— Я подумал, что он очень старый и не страшно, если я его перегрызу, — оправдывался Клипдасс.
— А что ты делаешь на борту? — спросил я.
— Не знаю, — откровенно признался Клипдасс. — Иногда меня осеняют разные идеи.
— А где же ты спрятался? — удивился Юксаре.
И тогда Клипдасс не по годам умно ответил:
— В вашей чудесной навигационной каюте! (Точно, навигационная каюта оказалась тоже клейкой.)
— Послушай ка, Клипдасс, что, по твоему, скажет твоя мама, когда узнает, что ты сбежал? — спросил я.
— Наверно, будет плакать, — ответил Клипдасс, заканчивая эту удивительную беседу.
в которой мое морское путешествие достигает своей кульминации и заканчивается полной неожиданностью
«Морской оркестр» одиноко плыл по морю. Солнечные голубовато прозрачные дни однообразно следовали один за другим. Скопища морских призраков беспорядочно мелькали перед штевнем нашего судна, а мы сыпали овсянку прямо на хвосты плывущих в кильватере русалок. Порой, когда ночь опускалась над морем, мне нравилось сменять Фредриксона у руля. Озаренная лунным светом палуба, которая то тихо вздымалась, то опускалась, тишина и бегущие волны, тучи и мерцающая линия горизонта — все вместе вызывало в моей душе приятное и волнующее чувство. Я казался себе очень значительным, хоть и очень маленьким (но главным образом, конечно же, значительным).
Иногда я видел, как мерцает в темноте трубка, и на корму, крадучись и шлепая лапами, перебирался и садился рядом со мной Юксаре.
— Правда, чудесно ничего не делать, — сказал он однажды ночью, выбивая трубку о поручни парохода.
Страница 17 из 39
