Ранним утром, проснувшись в своей палатке, Снусмумрик почувствовал, что в Долину муми троллей пришла осень.
Добавить в моё избранное
123 мин, 0 сек 6242
А Филифьонка бросила куда то в сторону:
— При Муми маме все было по другому.
Хомса стоял и смотрел на ее сапожки, он понимал, что они ей были тесны. Вот дождевая туча доползла до них. Последние печальные листья сорвались с веток и опустились на веранду, дождь лил все сильнее и сильнее.
— Привет! — воскликнул Снусмумрик.
Все поглядели друг на друга.
— Кажется, идет дождь, — раздраженно сказала Филифьонка. — Никого нет дома.
— Как хорошо, что ты пришел! — обрадовался хемуль.
Снусмумрик сделал неопределенный жест, помедлил и, еще глубже надвинув шляпу, повернулся и пошел обратно к реке. Хемуль и Филифьонка пошли за ним. Они встали у берега и смотрели, как он разбивал палатку около моста и как потом залез в нее.
— Как хорошо, что ты приехал, — повторил хемуль.
Они еще постояли на дожде, подождали…
— Он спит, — прошептал хемуль, — он устал.
Мюмла видела, как хемуль и Филифьонка возвращались в дом. Она закрыла окно и старательно собрала волосы в строгий и красивый узел.
Жить в свое удовольствие — что может быть лучше на свете. Мюмла никогда не жалела тех, кого ей доводилось встречать, и никогда не вмешивалась в ссоры и передряги. Она только наблюдала за ними с удивлением и не без удовольствия.
Одеяло из гагачьего пуха было голубое. Шесть лет собирала Муми мама гагачий пух, и теперь одеяло лежало в южной гостиной под вязаным кружевным покрывалом и ждало того, кто любит жить в свое удовольствие. Мюмла решила положить к лапам грелку, она знала, где в этом доме лежит грелка. Как станет смеркаться, она разложит постель и недолго поспит. А вечером, когда поспеет ужин, в кухне будет тепло.
Можно лежать на мосту и смотреть, как течет вода. Или бегать, или бродить по болоту в красных сапожках, или же свернуться клубочком и слушать, как дождь стучит по крыше.
Быть счастливой очень легко.
Ноябрьский день медленно угасал. Мюмла залезла под одеяло, вытянулась так сильно, что косточки захрустели, и обхватила грелку лапками. За окном шел дождь. Через час другой она в меру проголодается и отведает ужин Филифьонки, и может быть, ей захочется поболтать. А сейчас ей хочется лишь окунуться в тепло. Весь мир превратился в большое теплое одеяло, плотно укутавшее одну маленькую мюмлу, а все прочее осталось снаружи. Мюмле никогда не снились сны, она спала, когда хотела спать, и просыпалась, когда стоило проснуться.
В палатке было темно. Снусмумрик вылез из спального мешка; пять тактов не подошли к нему ближе. Никаких следов музыки. Снаружи было совсем тихо, дождь прекратился. Снусмумрик решил поджарить свинину и пошел в сарай за дровами.
Когда он разжег огонь, хемуль и Филифьонка снова подошли к палатке. Они стояли молча и смотрели.
— Вы ужинали?
— Нет еще, — ответил хемуль. — Мы никак не можем договориться, кому из нас мыть посуду!
— Хомсе, — заявила Филифьонка.
— Нет, не хомсе, — возразил хемуль. — Ведь он помогал мне работать в саду. А в доме должны хлопотать Филифьонка и Мюмла, ведь они женщины. Разве я не прав? Я варю кофе, чтобы всем было приятно. А Онкельскрут ужасно старый, и я ему позволяю делать, что он хочет.
— Ты, хемуль, только и знаешь, что распоряжаться с важным видом! — воскликнула Филифьонка.
Они оба уставились на Снусмумрика с опаской.
«Мыть посуду, — думал он. — Они ничего не знают. Мыть посуду — это болтать тарелку в ручье, полоскать лапы, это же просто ерунда. О чем они говорят!»
— Не правда ли, что хемули всегда только и знают что распоряжаются! — сказала Филифьонка.
Снусмумрик немного побаивался их. Он поднялся и хотел сказать что нибудь вразумительное, но ничего толком не мог придумать.
— Вовсе я не распоряжаюсь! — закричал хемуль. — Я хочу жить в палатке и быть свободным!
Он откинул дверь палатки, заполз внутрь, заполнив все пространство.
— Видишь, что с ним творится! — прошептала Филифьонка. Она подождала немного и ушла.
Снусмумрик снял сковородку с огня, свинина сгорела в уголь. Он убрал в карман трубку. Немного погодя он спросил у хемуля:
— Ты привык спать в палатке?
— Жизнь на природе — самое лучшее на свете, — мрачно ответил хемуль.
Уже совсем стемнело, но в доме муми троллей светились два окна, и свет их был такой же приветливый и надежный, как прежде.
Филифьонка лежала в северной гостиной, натянув одеяло до самого носа. Вся голова у нее была в бигуди, и лежать на них было больно. Она считала сучки в досках на потолке. Ей хотелось есть. Филифьонка любила стряпать. Ей нравилось расставлять на кухонных полках ряды красивых маленьких баночек и мешочков, нравилось выдумывать, как лучше употребить остатки еды в пудингах или крокетах, чтобы никто их не узнал. Она готовила так экономно, что ни одна манная крупинка не пропадала даром.
— При Муми маме все было по другому.
Хомса стоял и смотрел на ее сапожки, он понимал, что они ей были тесны. Вот дождевая туча доползла до них. Последние печальные листья сорвались с веток и опустились на веранду, дождь лил все сильнее и сильнее.
— Привет! — воскликнул Снусмумрик.
Все поглядели друг на друга.
— Кажется, идет дождь, — раздраженно сказала Филифьонка. — Никого нет дома.
— Как хорошо, что ты пришел! — обрадовался хемуль.
Снусмумрик сделал неопределенный жест, помедлил и, еще глубже надвинув шляпу, повернулся и пошел обратно к реке. Хемуль и Филифьонка пошли за ним. Они встали у берега и смотрели, как он разбивал палатку около моста и как потом залез в нее.
— Как хорошо, что ты приехал, — повторил хемуль.
Они еще постояли на дожде, подождали…
— Он спит, — прошептал хемуль, — он устал.
Мюмла видела, как хемуль и Филифьонка возвращались в дом. Она закрыла окно и старательно собрала волосы в строгий и красивый узел.
Жить в свое удовольствие — что может быть лучше на свете. Мюмла никогда не жалела тех, кого ей доводилось встречать, и никогда не вмешивалась в ссоры и передряги. Она только наблюдала за ними с удивлением и не без удовольствия.
Одеяло из гагачьего пуха было голубое. Шесть лет собирала Муми мама гагачий пух, и теперь одеяло лежало в южной гостиной под вязаным кружевным покрывалом и ждало того, кто любит жить в свое удовольствие. Мюмла решила положить к лапам грелку, она знала, где в этом доме лежит грелка. Как станет смеркаться, она разложит постель и недолго поспит. А вечером, когда поспеет ужин, в кухне будет тепло.
Можно лежать на мосту и смотреть, как течет вода. Или бегать, или бродить по болоту в красных сапожках, или же свернуться клубочком и слушать, как дождь стучит по крыше.
Быть счастливой очень легко.
Ноябрьский день медленно угасал. Мюмла залезла под одеяло, вытянулась так сильно, что косточки захрустели, и обхватила грелку лапками. За окном шел дождь. Через час другой она в меру проголодается и отведает ужин Филифьонки, и может быть, ей захочется поболтать. А сейчас ей хочется лишь окунуться в тепло. Весь мир превратился в большое теплое одеяло, плотно укутавшее одну маленькую мюмлу, а все прочее осталось снаружи. Мюмле никогда не снились сны, она спала, когда хотела спать, и просыпалась, когда стоило проснуться.
В палатке было темно. Снусмумрик вылез из спального мешка; пять тактов не подошли к нему ближе. Никаких следов музыки. Снаружи было совсем тихо, дождь прекратился. Снусмумрик решил поджарить свинину и пошел в сарай за дровами.
Когда он разжег огонь, хемуль и Филифьонка снова подошли к палатке. Они стояли молча и смотрели.
— Вы ужинали?
— Нет еще, — ответил хемуль. — Мы никак не можем договориться, кому из нас мыть посуду!
— Хомсе, — заявила Филифьонка.
— Нет, не хомсе, — возразил хемуль. — Ведь он помогал мне работать в саду. А в доме должны хлопотать Филифьонка и Мюмла, ведь они женщины. Разве я не прав? Я варю кофе, чтобы всем было приятно. А Онкельскрут ужасно старый, и я ему позволяю делать, что он хочет.
— Ты, хемуль, только и знаешь, что распоряжаться с важным видом! — воскликнула Филифьонка.
Они оба уставились на Снусмумрика с опаской.
«Мыть посуду, — думал он. — Они ничего не знают. Мыть посуду — это болтать тарелку в ручье, полоскать лапы, это же просто ерунда. О чем они говорят!»
— Не правда ли, что хемули всегда только и знают что распоряжаются! — сказала Филифьонка.
Снусмумрик немного побаивался их. Он поднялся и хотел сказать что нибудь вразумительное, но ничего толком не мог придумать.
— Вовсе я не распоряжаюсь! — закричал хемуль. — Я хочу жить в палатке и быть свободным!
Он откинул дверь палатки, заполз внутрь, заполнив все пространство.
— Видишь, что с ним творится! — прошептала Филифьонка. Она подождала немного и ушла.
Снусмумрик снял сковородку с огня, свинина сгорела в уголь. Он убрал в карман трубку. Немного погодя он спросил у хемуля:
— Ты привык спать в палатке?
— Жизнь на природе — самое лучшее на свете, — мрачно ответил хемуль.
Уже совсем стемнело, но в доме муми троллей светились два окна, и свет их был такой же приветливый и надежный, как прежде.
Филифьонка лежала в северной гостиной, натянув одеяло до самого носа. Вся голова у нее была в бигуди, и лежать на них было больно. Она считала сучки в досках на потолке. Ей хотелось есть. Филифьонка любила стряпать. Ей нравилось расставлять на кухонных полках ряды красивых маленьких баночек и мешочков, нравилось выдумывать, как лучше употребить остатки еды в пудингах или крокетах, чтобы никто их не узнал. Она готовила так экономно, что ни одна манная крупинка не пропадала даром.
Страница 11 из 34
