Ранним утром, проснувшись в своей палатке, Снусмумрик почувствовал, что в Долину муми троллей пришла осень.
Добавить в моё избранное
123 мин, 0 сек 6285
На следующее утро пошел первый снег. Маленькие и твердые снежинки выбелили все вокруг. Сильно похолодало. Филифьонка и Мюмла простились с остальными гостями на мосту. Онкельскрут еще не проснулся.
— Это было очень полезное время, — сказал хемуль. — Я надеюсь, что мы когда нибудь соберемся вместе с семьей муми троллей.
— Да, да, — рассеянно ответила Филифьонка. — Во всяком случае, скажите, что фарфоровая ваза от меня. Кстати, какой марки эта губная гармошка?
— «Гармония 2», — сказал Снусмумрик.
— Счастливого пути, — пробормотал хомса Тофт.
А Мюмла добавила:
— Поцелуй Онкельскрута в мордочку. Да не забудь, что он любит огурцы и что речку называет ручьем!
Филифьонка взяла свой чемодан.
— И следите за тем, чтобы он принимал лекарства, — строго приказала она. — Хочет он того или нет. Сто лет — не шуточки. Иногда можете устраивать вечеринки.
Филифьонка пошла вперед по мосту, не оглядываясь, не зная, идет ли за ней Мюмла. Они исчезли в снежной завесе, окутанные печалью и облегчением, которые всегда сопровождают расставание.
Снег шел весь день, стало еще холоднее. Побелевшая земля, отъезд Филифьонки и Мюмлы, чисто вымытый дом наложили на этот день отпечаток неподвижности и задумчивости. Хемуль стоял и глядел на свое дерево, потом отпилил дощечку, положил ее на землю. Потом просто стоял и смотрел по сторонам. Несколько раз он входил в дом и постукивал по барометру.
Онкельскрут лежал на диване в гостиной и думал о том, как все переменилось. Мюмла была права. Он вдруг обнаружил, что ручей это не ручей, а извилистая, бурная река с заснеженными берегами. Он больше не хотел удить рыбу. Он положил себе на голову бархатную подушку и стал вспоминать о том веселом времени, когда в ручье водилось много рыбы, а ночи были теплые и светлые, и когда все время случалось что нибудь интересное. Приходилось бегать прямо таки до ломоты в костях, чтобы успеть за всем уследить, а спать и вовсе было некогда, разве что прикорнуть ненадолго, а как весело он смеялся тогда… Онкельскрут встал, чтобы побеседовать с предком.
— Привет, — сказал он, открыв дверцу шкафа. — Снег идет. Почему это теперь нет ничего интересного, а только так, одни пустяки? Куда подевался мой ручей? — Онкельскрут замолчал, ему надоело говорить с тем, кто никогда не отвечает на вопросы.
— Ты слишком стар, — сказал Онкельскрут и постучал тростью. — А теперь, когда пришла зима, ты еще больше состаришься. Зимой всегда ужасно стареешь, — и Онкельскрут взглянул на своего друга и еще подождал.
Все двери верхнего этажа были распахнуты в пустые, начисто вымытые комнаты, воздух был чист и свеж, уютного легкого беспорядка как не бывало, ковры расположились строгими серьезными прямоугольниками, и на всем лежал отпечаток холода и снежного зимнего света.
Онкельскрут почувствовал себя всеми забытым и закричал:
— Что? Скажи хоть что нибудь!
Но предок не отвечал, он стоял в своей не по росту большой пижаме и молча таращил на Онкельскрута глаза.
— Вылезай из своего шкафа, — строго сказал Онкельскрут. — Они тут все переделали по своему, и теперь только мы с тобой знаем, как все выглядело сначала! — И Онкельскрут довольно сильно ткнул предка тростью в живот. Послышался звон разбитого стекла — старое зеркало треснуло и рассыпалось; только в одном длинном узком осколке Онкельскрут успел заметить озадаченное выражение лица предка, но и эта зеркальная полоска тут же упала, и на Онкельскрута глядел теперь лишь коричневый лист картона, который не мог ему сказать вовсе ничего.
— Вот оно что, — пробормотал Онкельскрут и пошел не оглядываясь. Он был очень рассержен.
Онкельскрут сидел на кухне у плиты и, глядя на огонь, размышлял. За столом в кухне сидел хемуль, а перед ним была разложена груда чертежей.
— Тут что то не так со стенами, — сказал хемуль. — Они получаются какие то кривые и все время рушатся. Их просто невозможно приспособить к веткам.
«Может, он залег в спячку?» — думал о своем Онкельскрут.
— Собственно говоря, — продолжал хемуль, — собственно говоря, не очень то приятно быть запертым в четырех стенах. Просто так сидеть на дереве, пожалуй, приятнее, ночью можно озираться по сторонам и видеть, что творится вокруг, не правда ли?
— Наверное, важные события происходят весной, — сказал Онкельскрут сам себе.
— Что ты говоришь? — спросил хемуль. — Правда, так будет лучше?
— Нет, — отвечал Онкельскрут, хотя не слышал, о чем говорит хемуль. Наконец то он понял, что ему надо делать. Все очень просто — надо перепрыгнуть через зиму и сделать большой шаг прямо в апрель. Нечего расстраиваться, на это нет никаких причин! Надо лишь устроить себе уютную ямку для зимней спячки и пусть себе все в мире идет своим чередом. А когда он проснется, все будет так, как и должно быть.
— Это было очень полезное время, — сказал хемуль. — Я надеюсь, что мы когда нибудь соберемся вместе с семьей муми троллей.
— Да, да, — рассеянно ответила Филифьонка. — Во всяком случае, скажите, что фарфоровая ваза от меня. Кстати, какой марки эта губная гармошка?
— «Гармония 2», — сказал Снусмумрик.
— Счастливого пути, — пробормотал хомса Тофт.
А Мюмла добавила:
— Поцелуй Онкельскрута в мордочку. Да не забудь, что он любит огурцы и что речку называет ручьем!
Филифьонка взяла свой чемодан.
— И следите за тем, чтобы он принимал лекарства, — строго приказала она. — Хочет он того или нет. Сто лет — не шуточки. Иногда можете устраивать вечеринки.
Филифьонка пошла вперед по мосту, не оглядываясь, не зная, идет ли за ней Мюмла. Они исчезли в снежной завесе, окутанные печалью и облегчением, которые всегда сопровождают расставание.
Снег шел весь день, стало еще холоднее. Побелевшая земля, отъезд Филифьонки и Мюмлы, чисто вымытый дом наложили на этот день отпечаток неподвижности и задумчивости. Хемуль стоял и глядел на свое дерево, потом отпилил дощечку, положил ее на землю. Потом просто стоял и смотрел по сторонам. Несколько раз он входил в дом и постукивал по барометру.
Онкельскрут лежал на диване в гостиной и думал о том, как все переменилось. Мюмла была права. Он вдруг обнаружил, что ручей это не ручей, а извилистая, бурная река с заснеженными берегами. Он больше не хотел удить рыбу. Он положил себе на голову бархатную подушку и стал вспоминать о том веселом времени, когда в ручье водилось много рыбы, а ночи были теплые и светлые, и когда все время случалось что нибудь интересное. Приходилось бегать прямо таки до ломоты в костях, чтобы успеть за всем уследить, а спать и вовсе было некогда, разве что прикорнуть ненадолго, а как весело он смеялся тогда… Онкельскрут встал, чтобы побеседовать с предком.
— Привет, — сказал он, открыв дверцу шкафа. — Снег идет. Почему это теперь нет ничего интересного, а только так, одни пустяки? Куда подевался мой ручей? — Онкельскрут замолчал, ему надоело говорить с тем, кто никогда не отвечает на вопросы.
— Ты слишком стар, — сказал Онкельскрут и постучал тростью. — А теперь, когда пришла зима, ты еще больше состаришься. Зимой всегда ужасно стареешь, — и Онкельскрут взглянул на своего друга и еще подождал.
Все двери верхнего этажа были распахнуты в пустые, начисто вымытые комнаты, воздух был чист и свеж, уютного легкого беспорядка как не бывало, ковры расположились строгими серьезными прямоугольниками, и на всем лежал отпечаток холода и снежного зимнего света.
Онкельскрут почувствовал себя всеми забытым и закричал:
— Что? Скажи хоть что нибудь!
Но предок не отвечал, он стоял в своей не по росту большой пижаме и молча таращил на Онкельскрута глаза.
— Вылезай из своего шкафа, — строго сказал Онкельскрут. — Они тут все переделали по своему, и теперь только мы с тобой знаем, как все выглядело сначала! — И Онкельскрут довольно сильно ткнул предка тростью в живот. Послышался звон разбитого стекла — старое зеркало треснуло и рассыпалось; только в одном длинном узком осколке Онкельскрут успел заметить озадаченное выражение лица предка, но и эта зеркальная полоска тут же упала, и на Онкельскрута глядел теперь лишь коричневый лист картона, который не мог ему сказать вовсе ничего.
— Вот оно что, — пробормотал Онкельскрут и пошел не оглядываясь. Он был очень рассержен.
Онкельскрут сидел на кухне у плиты и, глядя на огонь, размышлял. За столом в кухне сидел хемуль, а перед ним была разложена груда чертежей.
— Тут что то не так со стенами, — сказал хемуль. — Они получаются какие то кривые и все время рушатся. Их просто невозможно приспособить к веткам.
«Может, он залег в спячку?» — думал о своем Онкельскрут.
— Собственно говоря, — продолжал хемуль, — собственно говоря, не очень то приятно быть запертым в четырех стенах. Просто так сидеть на дереве, пожалуй, приятнее, ночью можно озираться по сторонам и видеть, что творится вокруг, не правда ли?
— Наверное, важные события происходят весной, — сказал Онкельскрут сам себе.
— Что ты говоришь? — спросил хемуль. — Правда, так будет лучше?
— Нет, — отвечал Онкельскрут, хотя не слышал, о чем говорит хемуль. Наконец то он понял, что ему надо делать. Все очень просто — надо перепрыгнуть через зиму и сделать большой шаг прямо в апрель. Нечего расстраиваться, на это нет никаких причин! Надо лишь устроить себе уютную ямку для зимней спячки и пусть себе все в мире идет своим чередом. А когда он проснется, все будет так, как и должно быть.
Страница 30 из 34
