В конце ноября

Они начали бить, как бешеные, часто и неровно, а потом пошли. Под их размеренное и совершенно спокойное тиканье гостиная ожила. Хемуль подошел к барометру. Это был большой барометр в темном, сплошь украшенном резным орнаментом футляре красного дерева. Хемуль постучал по нему. Стрелка показывала «переменно». Потом хемуль пошел в кухню и сказал:

— Все начинает налаживаться! Сейчас мы подбросим дров и выпьем еще кофейку, идет?

Он зажег кухонную лампу и нашел в кладовой ванильные сухарики.

— Настоящие корабельные сухари, — объяснил хемуль. — Они напоминают мне о моей лодке. Ешь, хомса. А то ты слишком худой.

— Большое спасибо, — поблагодарил хомса.

Хемуль был слегка возбужден. Он склонился над кухонным столом и сказал:

— Моя лодка построена прочно. Спустить весною лодку на воду, что может быть лучше на свете?

Хомса ерзал на стуле, макал сухарь в кофе и молчал.

— Все медлишь да ждешь чего то. А потом, наконец, поднимешь парус и отправишься в плаванье.

Хомса глядел на хемуля из под косматой челки. Под конец он сказал:

— Угу.

Хемулю вдруг стало тоскливо — в доме было слишком тихо.

— Не всегда успеваешь сделать все, что хочешь, — заметил он. — Ты знал тех, кто жил в этом доме?

— Да, я знал маму, — ответил Тофт. — А остальных плохо помню.

— Я тоже! — воскликнул хемуль, радуясь, что хомса наконец хоть что то сказал. — Я никогда не разглядывал их внимательно, мне достаточно было знать, что они тут рядом. — Он помедлил, подыскивая подходящие слова, и продолжал: — Но я всегда помню о них, ты понимаешь, что я хочу сказать?

Хомса снова замкнулся в себе. Немного подождав, хемуль поднялся.

— Пожалуй, пора ложиться спать. Завтра тоже будет день, — сказал он, но ушел не сразу. Прекрасный летний образ южной гостиной исчез, хемуль видел перед собой лишь пустой темный чердак. Подумав, он решил ночевать в кухне.

— Пойду прогуляюсь немного, — пробормотал Тофт.

Он притворил за собой дверь и остановился. На дворе была непроглядная тьма. Хомса подождал, пока глаза его привыкнут к темноте, и медленно побрел в сад. Из глубины погруженного во мрак сада струился голубой свет. Хомса подошел совсем близко к стеклянному шару. Глубокий, как море, он был пронизан длинными темными волнами. Хомса Тофт все смотрел, смотрел и терпеливо ждал. Наконец в самой глубине синевы засветился слабый огонек. Он загорался и гас, загорался и гас с равными промежутками, словно маяк. «Как они далеко», — подумал Тофт. Он весь продрог, но продолжал смотреть, не отрываясь на огонек, который то исчезал, то появлялся, но был до того слаб, что хомса с трудом мог его разглядеть. Ему показалось, что его обманули.

Хемуль стоял в кухне, держа в лапе фонарь. Ему казалось ужасно тяжелым и противным достать матрас, найти место, где его постелить, раздеться и сказать самому себе, что еще один день перешел в ночь. «Как же это вышло? — удивился он про себя. — Ведь я был веселый весь день. Что, собственно говоря, изменилось?»

Хемуль все еще недоумевал, когда дверь на веранду отворилась и кто то вошел в гостиную. Загремел опрокинутый стул.

— Что ты там делаешь? — спросил хемуль.

Ответа не было. Хемуль поднял лампу и крикнул:

— Кто там?

Старческий голос загадочно ответил:

— А уж этого я тебе не скажу!

Он был ужасно старый и совсем потерял память. Однажды темным осенним утром он проснулся и забыл, как его зовут. Печально не помнить, как зовут других, но забыть свое собственное имя — прекрасно.

В этот день он не вставал с постели, лежал себе и перед ним всплывали разные картины, разные мысли приходили и уходили. Иногда он засыпал, потом снова просыпался, но так и не мог вспомнить, кто он такой. Это был спокойный и в то же время увлекательный день.

Вечером он стал придумывать себе имя, чтобы встать с постели: Скруттагуббе? Онкельскронкель? Онкельскрут? Мурварскрелль? Моффи? Я знаю некоторых, которые сразу теряют свое имя, как только с ними познакомишься. Они приходят по воскресеньям, выкрикивают вежливые вопросы, потому что никак не могут усвоить, что я вовсе не глухой. Они стараются излагать мысли как можно проще, чтобы я понял, о чем идет речь. Они говорят «Доброй ночи!» — и уходят к себе домой и там танцуют, поют и веселятся до самого утра. Имя им — родственники.«Я — Онкельскрут, — торжественно прошептал он. — Сейчас я поднимусь с постели и забуду всех родственников на свете».

Почти всю ночь Онкельскрут сидел у окна и глядел в темноту, ожидая чего то важного. Кто то прошел мимо его дома и исчез в лесу. На другом берегу залива отражалось в воде чье то освещенное окно. Может быть, там что то праздновали, а может, и нет. Ночь медленно уходила, а Онкельскрут все ждал, стараясь понять, чего же он хочет.

Уже перед самым рассветом он понял, что хочет отправиться в долину, где он был когда то, очень давно.