Полупустой салон автобуса… Рядом с кабиной водителя сидит парень лет восемнадцати, на чистой, высокой, ухоженной шее висит жестяная банка из-под кофе, в которой звенят медяки.
Добавить в моё избранное
20 мин, 47 сек 17885
Он наигрывает что-то озябшими пальцами (за окном вступила в свои права Осень, на улице противный мелкий дождь бьёт прямо в лицо, и ветер пронизывает до костей любого, кто отважится высунуть нос из дома) на выкрашенной в чёрный цвет гитаре. Если прислушаться, можно узнать отрывки фраз, звуков, что-то до боли знакомое, то, что слышал всегда, то, что хотел услышать, но не мог сказать — не хватало духу. И вот, этот бродяга с интеллигентным лицом вдруг находит нужные слова, не боясь быть осмеянным, глупым, непонятым… Ты невольно завидуешь ему и бросаешь всю мелочь из кармана в его жестяную банку. Только бы он не замолкал…
Чуть поодаль от него сидит пожилая пара. Он смотрит в окно, она строго перед собой. Молчат. Старичок иногда вздохнёт, не отрывая носа от стекла, старушка, не меняя позы, скажет: «Цыц!» и всё вернётся на круги своя.
На третьем справа сидении, том, что на два места, сидит престранный субъект. Он всё время ест. Чавкает, давится, но ест, доставая из необъятных карманов то шоколадный батончик, то апельсинку, то огромных размеров столичный батон… При этом несчастный затравленно озирается по сторонам: как бы чего не украли, как бы ни с кем не поделиться, как бы всё оставить себе — просто Медведь из старого советского мультика. Того, где вместо Теремка буфет, до отказа заполненный колбасами, соленьями, вареньями и прочей чепухой.
Прямо за ним сижу я, а дальше…
«Осторожно. Двери закрываются»
Ой, а как же теперь я? Молодой человек, — поднимаю голову, — молодой человек, какой это маршрут?
47, а что?
47, — обречённо повторяет вслед за мной девушка и безвольно опускается на ближайшее сиденье, которое по несчастью занято беспокойного вида мужчиной. У него постоянно дёргается губа, дрожат руки, бегают глазки, в общем, создаётся весьма неприятное впечатление. Кажется, что он боится собственной тени, и если показать ему пальчик, он не засмеётся, а убежит, вопя от страха дискантом, которому позавидовал бы любой солист церковного хора.
Что вы себе позволяете?! Слезьте с меня! Немедленно! — голос у человека высокий, нервный под стать хозяину. Девушка никак не реагирует на гневную тираду, лишь опускает глаза и вздыхает. Тяжело и тоскливо… Субъект с батоном продолжает есть, снова раздаётся старушечье «Цыц!», льётся музыка с гитарных струн, позвякивают в банке медяки, играя собственную партию в этой странной мелодии, едет автобус, я продолжаю смотреть на девушку.
Надо сказать, девушка весьма недурна собой. Тонкие, хрупкие запястья, плавно перетекающие в холёные кисти рук, белоснежная кожа, умелый макияж (не вызывающий, не кричащий, не напоминающий боевую раскраску индейцев, перед тем как выкопать топор войны, но, наоборот, спокойный, тихий, как июньский вечер после знойного дня, когда ласков ветер и на небе видны все до одной звёзды). Спокойствием дышат и её глаза — два зеркала, два океана, два осколка посеребрённой лазури небес. Моё любование неземной красотой нарушает кондуктор, спешащий успокоить тревожного пассажира, сгладить обстановку.
Что у вас произошло? — устало спрашивает кондуктор. Немолодой мужчина пятидесяти, на вид, лет с пробивающейся трёхдневной щетиной серебристого цвета на щеках, высокими монголоидными скулами, слегка раскосыми глазами цвета кофе с молоком.
Она на меня упала! Стояла, стояла и упала! А если она заразная?! Вам известно, что на каждом человеке живёт до десяти миллионов различных паразитов?! Если я подхвачу бубонную чуму, это будет на вашей совести! Откуда я знаю, когда она последний раз принимала душ?!
Последний раз я принимала душ сегодня утром, если быть точной, в шесть утра. Мне на работу к восьми. Пока приму душ, пока позавтракаю, приведу себя в порядок… А бубонная чума, к вашему сведению, передаётся через крыс… Кроме того, с шестнадцатого века сообщений о глобальных эпидемиях чумы не было.
Извините, девушка, — подал голос кондуктор, — я думаю вам лучше встать с колен этого господина. По всему видно, что ему неприятно ваше общество.
Пожалуй, соглашусь с вами, — встаёт, оглядывается, — Но куда же мне теперь сесть?
Можете сесть со мной, если не возражаете, — говорю с нескрываемым удовольствием я, — Могу даже потесниться, придвинуться к окну. Мне всё равно далеко ехать.
Благодарю, — она опускается на сиденье рядом со мной, смущённо улыбается и сразу же отводит взгляд. Снова вступает кондуктор.
Это общественный транспорт, здесь принято платить за проезд.
Конечно, конечно, извините. Я просто… — роется в сумочке в поисках кошелька, находит, отсчитывает нужную сумму, — просто забылась, растерялась, если хотите.
Это было заметно, — отрывает билет, вручает девушке, — Не потеряйте. Это ваш документ до самого конца поездки. Если не секрет, куда путь держите?
А я уже проехала свою остановку. Теперь всё равно.
Оно и правильно. Важно не куда едешь, а зачем…
Чуть поодаль от него сидит пожилая пара. Он смотрит в окно, она строго перед собой. Молчат. Старичок иногда вздохнёт, не отрывая носа от стекла, старушка, не меняя позы, скажет: «Цыц!» и всё вернётся на круги своя.
На третьем справа сидении, том, что на два места, сидит престранный субъект. Он всё время ест. Чавкает, давится, но ест, доставая из необъятных карманов то шоколадный батончик, то апельсинку, то огромных размеров столичный батон… При этом несчастный затравленно озирается по сторонам: как бы чего не украли, как бы ни с кем не поделиться, как бы всё оставить себе — просто Медведь из старого советского мультика. Того, где вместо Теремка буфет, до отказа заполненный колбасами, соленьями, вареньями и прочей чепухой.
Прямо за ним сижу я, а дальше…
«Осторожно. Двери закрываются»
Ой, а как же теперь я? Молодой человек, — поднимаю голову, — молодой человек, какой это маршрут?
47, а что?
47, — обречённо повторяет вслед за мной девушка и безвольно опускается на ближайшее сиденье, которое по несчастью занято беспокойного вида мужчиной. У него постоянно дёргается губа, дрожат руки, бегают глазки, в общем, создаётся весьма неприятное впечатление. Кажется, что он боится собственной тени, и если показать ему пальчик, он не засмеётся, а убежит, вопя от страха дискантом, которому позавидовал бы любой солист церковного хора.
Что вы себе позволяете?! Слезьте с меня! Немедленно! — голос у человека высокий, нервный под стать хозяину. Девушка никак не реагирует на гневную тираду, лишь опускает глаза и вздыхает. Тяжело и тоскливо… Субъект с батоном продолжает есть, снова раздаётся старушечье «Цыц!», льётся музыка с гитарных струн, позвякивают в банке медяки, играя собственную партию в этой странной мелодии, едет автобус, я продолжаю смотреть на девушку.
Надо сказать, девушка весьма недурна собой. Тонкие, хрупкие запястья, плавно перетекающие в холёные кисти рук, белоснежная кожа, умелый макияж (не вызывающий, не кричащий, не напоминающий боевую раскраску индейцев, перед тем как выкопать топор войны, но, наоборот, спокойный, тихий, как июньский вечер после знойного дня, когда ласков ветер и на небе видны все до одной звёзды). Спокойствием дышат и её глаза — два зеркала, два океана, два осколка посеребрённой лазури небес. Моё любование неземной красотой нарушает кондуктор, спешащий успокоить тревожного пассажира, сгладить обстановку.
Что у вас произошло? — устало спрашивает кондуктор. Немолодой мужчина пятидесяти, на вид, лет с пробивающейся трёхдневной щетиной серебристого цвета на щеках, высокими монголоидными скулами, слегка раскосыми глазами цвета кофе с молоком.
Она на меня упала! Стояла, стояла и упала! А если она заразная?! Вам известно, что на каждом человеке живёт до десяти миллионов различных паразитов?! Если я подхвачу бубонную чуму, это будет на вашей совести! Откуда я знаю, когда она последний раз принимала душ?!
Последний раз я принимала душ сегодня утром, если быть точной, в шесть утра. Мне на работу к восьми. Пока приму душ, пока позавтракаю, приведу себя в порядок… А бубонная чума, к вашему сведению, передаётся через крыс… Кроме того, с шестнадцатого века сообщений о глобальных эпидемиях чумы не было.
Извините, девушка, — подал голос кондуктор, — я думаю вам лучше встать с колен этого господина. По всему видно, что ему неприятно ваше общество.
Пожалуй, соглашусь с вами, — встаёт, оглядывается, — Но куда же мне теперь сесть?
Можете сесть со мной, если не возражаете, — говорю с нескрываемым удовольствием я, — Могу даже потесниться, придвинуться к окну. Мне всё равно далеко ехать.
Благодарю, — она опускается на сиденье рядом со мной, смущённо улыбается и сразу же отводит взгляд. Снова вступает кондуктор.
Это общественный транспорт, здесь принято платить за проезд.
Конечно, конечно, извините. Я просто… — роется в сумочке в поисках кошелька, находит, отсчитывает нужную сумму, — просто забылась, растерялась, если хотите.
Это было заметно, — отрывает билет, вручает девушке, — Не потеряйте. Это ваш документ до самого конца поездки. Если не секрет, куда путь держите?
А я уже проехала свою остановку. Теперь всё равно.
Оно и правильно. Важно не куда едешь, а зачем…
Страница 1 из 6
