Значит, дела у нас такие: жила на свете женщина и был у нее единственный сынок. Звали его Дюра. Очень матушка своего сыночка любила, и так и эдак с ним нянькалась, никуда не пускала, ничегошеньки делать не давала. Подрос Дюра, нигде не бывал, никого не видел. Ничего-то он не знает и ничего не умеет.
Добавить в моё избранное
8 мин, 52 сек 2467
Как-то раз пришлось все-таки матери отправить его в люди, и сразу на ярмарку. У нее-то у самой, нога разболелась. Все она Дюрке растолковала, что делать да как!
— Ступай, — говорит, — сынок, на ярмарку. Купи мне сито, муку сеять. Старое совсем прохудилось, да и пора ему, оно мне от бабушкиной бабушки досталось. Только гляди, не покупай частое, а купи редкое. А чтоб не забыть, всю дорогу повторяй: сито редкое, сито редкое!
— Сито редкое, сито редкое! — послушно повторил Дюрко и побежал через поле на ярмарку.
А на том поле пахари землю пашут, жито сеять собираются. Слышат бежит парень, что-то бормочет и показалось им будто он кричит:
— Жито редкое, жито редкое.
— Эй, дуралей, вот мы тебя! Ты зачем нам плохого урожая желаешь? Схватили дубинку и как следует отлупили Дюрку.
— Будешь теперь помнить: говорить надо — посильнее да почаще!
— Посильней да почаще! — повторил Дюро и дальше побежал. Добрался до трактира, а там два парня друг друга мутузят.
— Посильнее да почаще! — кричит им Дюрко.
— Ах ты, такой-сякой! Еще подначивать! — накинулись на него парни. — Молчал бы лучше! — И задали ему трепку.
Совсем наш Дюро растерялся. Начисто позабыл, зачем его мать посылала. Прибежал на ярмарку, стоял, стоял, думал, думал, заплакал и домой пошел.
— Ты что, Дюрка, плачешь? — спрашивает мать.
— Да меня поколотили!
— За что?
— А я им сказал…
— А что сказал-то?
— Да позабыл!
— Дуралей, ты дуралей, надо было тебе от них убежать.
— Так ведь я бежал и домой прибежал.
— Вот и молодец, я-то ведь тебе денег не дала. На, возьми денежки, да купи мне нет, не сито, старое еще послужит, купи сковородку на трех ножках. Старая уже прохудилась.
Бежит Дюрка, денежку в кулаке мусолит. Добрался до города, схватил сковородку на трех ножках, денежку на землю бросил и назад побежал. Видит на дороге птичка-невеличка скачет. Он за ней. Птичка в кусты, Дюра за ней, но мешает ему что-то. Глянул — а это сковородка!
— Ах ты, трехногая, ты мне еще мешать будешь! — кричит он. — Ступай домой сама. У тебя три ноги, а у меня только две!
Положил сковородку на землю и опять за птичкой кинулся. Не поймал, домой побрел. У дверей спрашивает:
— Матушка, пришла сковородка домой?
— Ах ты, Дюро-дуралей, как она придет, коли ноги у нее не двигаются! Так и живет Дюра-дуралей.
Не знает мать, что с ним дальше делать. Думала-думала, наконец надумала.
— Надо его женить. Жена из него человека сделает. Послала его на смотрины в соседнюю деревню.
— Ступай, — говорит, — к Халабалам, к Катруше, помнишь, еще ее мать к нам хаживала. Там уже знают, что ты явишься. Да сиди тихонько, не то опять какую-нибудь глупость выкинешь.
Пошел наш Дюра, около домов бродит, не знает, в который войти. К счастью, видит Катрушина мать на крылечке стоит. Встретила она его, в дом позвала. Лавку обтерла, Дюру к столу усадила. Для первого знакомства испекла в золе яички вкрутую. На тарелку положила, десять раз поклонилась. Отведай, мол, гость дорогой. Но Дюра к угощению не притронулся. Сидит под нос себе что-то гудит. Что с ним делать? Рассовала ему Катрушина мать яички по кармадам и домой отправила.
— Ну, как там, да что там? — спрашивает Дюру матушка.
— А что? Встретили-приветили. Лавку обтерли. И яички в золе испекли. Где же они? Ага, вот, в карманах.
— Почему же ты их не съел?
— Так ведь вы же велели сидеть смирно да тихо и больше ничего не наказывали.
— Ах ты, Дюра-дуралей! Надо бы тебе яички облупить, каждое на четыре части разрезать, каждый кусок на кончик ножа надеть, в рот положить и съесть. Вот что надо было сделать!
— Ладно, матушка, ладно, в другой раз буду знать.
Пошел второй раз на смотрины. Наварили ему гороху, так просто, для забавы, и поднесли в миске. Берет Дюра по одной горошине, каждую обдирает, перед собой кладет, на четыре части режет. На кончик ножа насаживает, глядь — а от горошины только мокрое место осталось! Ах, чтоб тебя! — думает Дюра.
А Катруша — девица видная — на лежанке сидит, рот закрывает, чтобы со смеха не прыснуть.
Пришел Дюра домой надутый и взъерошенный.
— Ну, как дела?
— Да там надо мной смеются!
— Отчего же так-то?
— Стал я делать, как вы велели: горошинку облуплю, на четыре части разрежу и на нож нанизываю.
Дальше говорить не стал, слезы из глаз ручьем бегут.
— Никуда, — говорит, — больше не пойду!
— Ах ты глупенький, почему не пойдешь? Такой беде легко помочь! Надо было горошек в горсть брать да в рот сыпать.
— Так ведь и впрямь дело не трудное, — согласился Дюра. И пообещал еще разок на смотрины сходить.
Пришел, а там загон для овец ладят.
— Ступай, — говорит, — сынок, на ярмарку. Купи мне сито, муку сеять. Старое совсем прохудилось, да и пора ему, оно мне от бабушкиной бабушки досталось. Только гляди, не покупай частое, а купи редкое. А чтоб не забыть, всю дорогу повторяй: сито редкое, сито редкое!
— Сито редкое, сито редкое! — послушно повторил Дюрко и побежал через поле на ярмарку.
А на том поле пахари землю пашут, жито сеять собираются. Слышат бежит парень, что-то бормочет и показалось им будто он кричит:
— Жито редкое, жито редкое.
— Эй, дуралей, вот мы тебя! Ты зачем нам плохого урожая желаешь? Схватили дубинку и как следует отлупили Дюрку.
— Будешь теперь помнить: говорить надо — посильнее да почаще!
— Посильней да почаще! — повторил Дюро и дальше побежал. Добрался до трактира, а там два парня друг друга мутузят.
— Посильнее да почаще! — кричит им Дюрко.
— Ах ты, такой-сякой! Еще подначивать! — накинулись на него парни. — Молчал бы лучше! — И задали ему трепку.
Совсем наш Дюро растерялся. Начисто позабыл, зачем его мать посылала. Прибежал на ярмарку, стоял, стоял, думал, думал, заплакал и домой пошел.
— Ты что, Дюрка, плачешь? — спрашивает мать.
— Да меня поколотили!
— За что?
— А я им сказал…
— А что сказал-то?
— Да позабыл!
— Дуралей, ты дуралей, надо было тебе от них убежать.
— Так ведь я бежал и домой прибежал.
— Вот и молодец, я-то ведь тебе денег не дала. На, возьми денежки, да купи мне нет, не сито, старое еще послужит, купи сковородку на трех ножках. Старая уже прохудилась.
Бежит Дюрка, денежку в кулаке мусолит. Добрался до города, схватил сковородку на трех ножках, денежку на землю бросил и назад побежал. Видит на дороге птичка-невеличка скачет. Он за ней. Птичка в кусты, Дюра за ней, но мешает ему что-то. Глянул — а это сковородка!
— Ах ты, трехногая, ты мне еще мешать будешь! — кричит он. — Ступай домой сама. У тебя три ноги, а у меня только две!
Положил сковородку на землю и опять за птичкой кинулся. Не поймал, домой побрел. У дверей спрашивает:
— Матушка, пришла сковородка домой?
— Ах ты, Дюро-дуралей, как она придет, коли ноги у нее не двигаются! Так и живет Дюра-дуралей.
Не знает мать, что с ним дальше делать. Думала-думала, наконец надумала.
— Надо его женить. Жена из него человека сделает. Послала его на смотрины в соседнюю деревню.
— Ступай, — говорит, — к Халабалам, к Катруше, помнишь, еще ее мать к нам хаживала. Там уже знают, что ты явишься. Да сиди тихонько, не то опять какую-нибудь глупость выкинешь.
Пошел наш Дюра, около домов бродит, не знает, в который войти. К счастью, видит Катрушина мать на крылечке стоит. Встретила она его, в дом позвала. Лавку обтерла, Дюру к столу усадила. Для первого знакомства испекла в золе яички вкрутую. На тарелку положила, десять раз поклонилась. Отведай, мол, гость дорогой. Но Дюра к угощению не притронулся. Сидит под нос себе что-то гудит. Что с ним делать? Рассовала ему Катрушина мать яички по кармадам и домой отправила.
— Ну, как там, да что там? — спрашивает Дюру матушка.
— А что? Встретили-приветили. Лавку обтерли. И яички в золе испекли. Где же они? Ага, вот, в карманах.
— Почему же ты их не съел?
— Так ведь вы же велели сидеть смирно да тихо и больше ничего не наказывали.
— Ах ты, Дюра-дуралей! Надо бы тебе яички облупить, каждое на четыре части разрезать, каждый кусок на кончик ножа надеть, в рот положить и съесть. Вот что надо было сделать!
— Ладно, матушка, ладно, в другой раз буду знать.
Пошел второй раз на смотрины. Наварили ему гороху, так просто, для забавы, и поднесли в миске. Берет Дюра по одной горошине, каждую обдирает, перед собой кладет, на четыре части режет. На кончик ножа насаживает, глядь — а от горошины только мокрое место осталось! Ах, чтоб тебя! — думает Дюра.
А Катруша — девица видная — на лежанке сидит, рот закрывает, чтобы со смеха не прыснуть.
Пришел Дюра домой надутый и взъерошенный.
— Ну, как дела?
— Да там надо мной смеются!
— Отчего же так-то?
— Стал я делать, как вы велели: горошинку облуплю, на четыре части разрежу и на нож нанизываю.
Дальше говорить не стал, слезы из глаз ручьем бегут.
— Никуда, — говорит, — больше не пойду!
— Ах ты глупенький, почему не пойдешь? Такой беде легко помочь! Надо было горошек в горсть брать да в рот сыпать.
— Так ведь и впрямь дело не трудное, — согласился Дюра. И пообещал еще разок на смотрины сходить.
Пришел, а там загон для овец ладят.
Страница 1 из 3
