Нет такого журналиста, который бы не мечтал хоть раз в жизни написать роман или повесть… Поэтому не было ничего из ряда вон выходящего в том, что Евгений Карычев принёс мне однажды довольно объёмистую рукопись и смущённо попросил прочесть её, а если подойдёт — продвинуть в печать.
Добавить в моё избранное
274 мин, 58 сек 13746
Надо волноваться.
— Ну, волнуюсь, волнуюсь. Успокойтесь.
— А мне чего успокаиваться? Я не волнуюсь. Наташа повела плечом.
— Ну да, конечно, вам всё равно. Лишь бы кубок «Маяку» достался.
— «Волнуюсь, волнуюсь. Успокойтесь», — передразнил её Чудинов.
Когда они подошли к интернату, какая-то тёмная фигура то расхаживала по крыльцу, то принималась подпрыгивать и яростно колотить себя руками крест-накрест по бокам и плечам, пританцовывая и крякая.
— Это ещё что за ночной сторож?
Чудинов, отведя рукой Наташу себе за спину, шагнул к крыльцу.
— Это я, Степан Михайлович, — раздался знакомый голос. У говорившего, видно, зуб на зуб не попадал.
— Тюлькин! Коля, добрый вечер. Ты зачем здесь?
Бедный Тюлькин продолжал хлопать себя по плечам:
— Гулял, понимаешь, замёрз немножко, дай, думаю, зайду погреюсь. Постучал, а там ребята перебулгачились, меня не пустили. Вот я и дожидаюсь. — Он энергично потёр ладонями замёрзшие уши. — Анафемская температура. А я, понимаешь, решил город посмотреть, побродить, помыслить в тиши ночной.
— О чём же это ты на старости лет решил мыслить?— усмехнулся Чудинов. — Непривычное для тебя занятие.
Тюлькин горестно вздохнул:
— Хорошо тебе шутить… Вот ходишь вдвоём, а я что? Один на всём белом свете, совершенно индивидуально. Мыкаюсь с этим инвентарём, а благодарности ни от кого. А все подай, все устрой. Коньки заточи, ботинки обеспечь, клюшки чтобы были, мазь чтобы была! За все я отвечаю. Да вот, кстати, товарищ Наташенька, вторично хочу вас просить насчёт мази, как обещались. Слышал я опять в народе, что у вас тут для лыж мазь особая какая-то: только навощи ею лыжи — сами побегут. Я к чему это настаиваю: думал, обойдусь, а тут со всех сторон слышу — будто слёг у вас какой-то ненормальный, так что к нему мазь не угодишь — особая, специальная нужна.
— Ну, насчёт снега не знаю, — возразила Наташа, — а мази у нас, правда, знаменитые есть.
— Знаменитые, да, между прочим, никому не известные, — вздохнул Тюлькин. — Народ их у вас в секрете держит. Ужас, до чего публика у вас тут скрытная! Мне вот рассказывали давеча, что вас тут лично вместе с мальчонкой один человек во время бурана от полного обмораживания спас, так скрылся, чудак, и до сих пор все темно и непонятно. Глупая голова. Да о нём бы в газетах написали, вполне бы и орденок мог схватить, а он… И неужели, между прочим, так до сих пор и неизвестно кто…
Чудинов решительно перебил его:
— Хватит тебе философствовать! Говори, что надо, а то я Наташу спать отправлю. Тюлькин заторопился:
— Товарищ Наташа сама знает, в чём дело. Извините меня за нахальство, конечно, я же опять насчёт этой мази. Обещались же. Я вас чистосердечно прошу. Ведь должность моя такая: за лыжи отвечай, за мазь отвечай. А где я её достану, раз секрет?
Чудинов испытующе-выжидательно смотрел на Наташу.
— Для Бабуриной стараетесь? — Наташа понимающе покачала головой. — Ну что ж, пожалуйста, охотно поделюсь. Мне отец сам изготовил. Он дело это никому не доверяет. Сам стряпает. Заходите, только чтобы тихо. Поздно уже.
Все трое осторожно поднялись в комнату, где обычно проводились музыкальные занятия.
— Тихо, тихо, пожалуйста, — шёпотом предупредила Наташа, — ребята спят. Сейчас я вам принесу, она у меня в чемоданчике.
Наташа на минуту вышла, вернулась со своим спортивным чемоданчиком, открыла его и поставила на стол перед Тюлъкиным.
— Берите любую. Вон та, где три креста, — эта на большой мороз. Рекомендую. А у меня ещё есть запасная. По-моему, как раз будет. Температура падает. Берите, берите.
Она пошла в переднюю, на ходу расстёгивая шубку. Чудинов помог ей раздеться, повесил шубку на вешалку.
Между тем Тюлькин жадными, быстролазными руками рылся в чемодане. Он увидел там три почти одинаковые баночки. Он пошевелил пальцами, осторожно прикоснулся к ним и собрался уже взять ту, на которой были синим карандашом нацарапаны три креста, но тут же заметил, что в углу чемодана, полуприкрытая шерстяным шарфиком, укромно задвинутая за зеркальце, стоит ещё одна баночка. Тюлькин воровато оглянулся, осторожно достал баночку и прочёл этикетку на ней: «Особая. Для резкого похолодания. Состав А. О. Дрыжика».
— «А-а, гигиена чёртова! Вот где твои секреты! Ох, хитры вы здесь все кругом, да не хитрее Тюлькина».
Он понюхал банку, покосился одним глазком в сторону передней, убедился, что Наташа и Чудинов ещё там, и быстро спрятал в карман мазь Дрыжика.
— Спасибо вам, товарищ Наташа, — торжественно поблагодарил он вошедшую Наташу. — Советский спорт и общество «Маяк» вам этого не забудут. Мировая вы девушка. Скажу по совести, я бы за такой не то что в пургу — в огонь и в воду кинулся при моей натуре. Приятных снов.
— А тебе что же, самому натирать приходится?
— Ну, волнуюсь, волнуюсь. Успокойтесь.
— А мне чего успокаиваться? Я не волнуюсь. Наташа повела плечом.
— Ну да, конечно, вам всё равно. Лишь бы кубок «Маяку» достался.
— «Волнуюсь, волнуюсь. Успокойтесь», — передразнил её Чудинов.
Когда они подошли к интернату, какая-то тёмная фигура то расхаживала по крыльцу, то принималась подпрыгивать и яростно колотить себя руками крест-накрест по бокам и плечам, пританцовывая и крякая.
— Это ещё что за ночной сторож?
Чудинов, отведя рукой Наташу себе за спину, шагнул к крыльцу.
— Это я, Степан Михайлович, — раздался знакомый голос. У говорившего, видно, зуб на зуб не попадал.
— Тюлькин! Коля, добрый вечер. Ты зачем здесь?
Бедный Тюлькин продолжал хлопать себя по плечам:
— Гулял, понимаешь, замёрз немножко, дай, думаю, зайду погреюсь. Постучал, а там ребята перебулгачились, меня не пустили. Вот я и дожидаюсь. — Он энергично потёр ладонями замёрзшие уши. — Анафемская температура. А я, понимаешь, решил город посмотреть, побродить, помыслить в тиши ночной.
— О чём же это ты на старости лет решил мыслить?— усмехнулся Чудинов. — Непривычное для тебя занятие.
Тюлькин горестно вздохнул:
— Хорошо тебе шутить… Вот ходишь вдвоём, а я что? Один на всём белом свете, совершенно индивидуально. Мыкаюсь с этим инвентарём, а благодарности ни от кого. А все подай, все устрой. Коньки заточи, ботинки обеспечь, клюшки чтобы были, мазь чтобы была! За все я отвечаю. Да вот, кстати, товарищ Наташенька, вторично хочу вас просить насчёт мази, как обещались. Слышал я опять в народе, что у вас тут для лыж мазь особая какая-то: только навощи ею лыжи — сами побегут. Я к чему это настаиваю: думал, обойдусь, а тут со всех сторон слышу — будто слёг у вас какой-то ненормальный, так что к нему мазь не угодишь — особая, специальная нужна.
— Ну, насчёт снега не знаю, — возразила Наташа, — а мази у нас, правда, знаменитые есть.
— Знаменитые, да, между прочим, никому не известные, — вздохнул Тюлькин. — Народ их у вас в секрете держит. Ужас, до чего публика у вас тут скрытная! Мне вот рассказывали давеча, что вас тут лично вместе с мальчонкой один человек во время бурана от полного обмораживания спас, так скрылся, чудак, и до сих пор все темно и непонятно. Глупая голова. Да о нём бы в газетах написали, вполне бы и орденок мог схватить, а он… И неужели, между прочим, так до сих пор и неизвестно кто…
Чудинов решительно перебил его:
— Хватит тебе философствовать! Говори, что надо, а то я Наташу спать отправлю. Тюлькин заторопился:
— Товарищ Наташа сама знает, в чём дело. Извините меня за нахальство, конечно, я же опять насчёт этой мази. Обещались же. Я вас чистосердечно прошу. Ведь должность моя такая: за лыжи отвечай, за мазь отвечай. А где я её достану, раз секрет?
Чудинов испытующе-выжидательно смотрел на Наташу.
— Для Бабуриной стараетесь? — Наташа понимающе покачала головой. — Ну что ж, пожалуйста, охотно поделюсь. Мне отец сам изготовил. Он дело это никому не доверяет. Сам стряпает. Заходите, только чтобы тихо. Поздно уже.
Все трое осторожно поднялись в комнату, где обычно проводились музыкальные занятия.
— Тихо, тихо, пожалуйста, — шёпотом предупредила Наташа, — ребята спят. Сейчас я вам принесу, она у меня в чемоданчике.
Наташа на минуту вышла, вернулась со своим спортивным чемоданчиком, открыла его и поставила на стол перед Тюлъкиным.
— Берите любую. Вон та, где три креста, — эта на большой мороз. Рекомендую. А у меня ещё есть запасная. По-моему, как раз будет. Температура падает. Берите, берите.
Она пошла в переднюю, на ходу расстёгивая шубку. Чудинов помог ей раздеться, повесил шубку на вешалку.
Между тем Тюлькин жадными, быстролазными руками рылся в чемодане. Он увидел там три почти одинаковые баночки. Он пошевелил пальцами, осторожно прикоснулся к ним и собрался уже взять ту, на которой были синим карандашом нацарапаны три креста, но тут же заметил, что в углу чемодана, полуприкрытая шерстяным шарфиком, укромно задвинутая за зеркальце, стоит ещё одна баночка. Тюлькин воровато оглянулся, осторожно достал баночку и прочёл этикетку на ней: «Особая. Для резкого похолодания. Состав А. О. Дрыжика».
— «А-а, гигиена чёртова! Вот где твои секреты! Ох, хитры вы здесь все кругом, да не хитрее Тюлькина».
Он понюхал банку, покосился одним глазком в сторону передней, убедился, что Наташа и Чудинов ещё там, и быстро спрятал в карман мазь Дрыжика.
— Спасибо вам, товарищ Наташа, — торжественно поблагодарил он вошедшую Наташу. — Советский спорт и общество «Маяк» вам этого не забудут. Мировая вы девушка. Скажу по совести, я бы за такой не то что в пургу — в огонь и в воду кинулся при моей натуре. Приятных снов.
— А тебе что же, самому натирать приходится?
Страница 61 из 79
