В скверике против стеклобетонного здания редакции я встретил Веру Ивановну Майорову, которую знавал еще студенткой факультета журналистики. Окончив университет, она начала работать литсотрудником отдела информации одной из московских газет. Вскоре она стала разъездным корреспондентом, и ее имя все чаще появлялось на газетной полосе под яркими очерками и острыми, дельными корреспонденциями из разных мест страны…
Добавить в моё избранное
137 мин, 3 сек 1819
Теперь же, перед самым отлетом за рубеж, иностранец подвергнется личному таможенному досмотру и ценное произведение искусства останется на Родине.
— Я уверен, что Белкин продал фотокопии деки и табличек «Родины»! Нельзя допустить, чтобы их увезли за границу! Кроме того, он продолжает крутиться возле мастерской. Он еще что-то задумал! Хватит ему разгуливать на свободе!
— Понимаю тебя, — перебил меня Кудеяров. — Но пока мы не можем вспугнуть Лорда. Сейчас этот шакал кругом обложен. Как только он попадет к нам, мы обязательно узнаем, куда он дел фотокопии.
— А с какого числа Белкин взят под наблюдение?
— С шестого января.
— Значит, видели, как он вчера подходил к дверям мастерской Золотницкого и что-то вынюхивал?
— Конечно, видели! — успокоил меня Александр Корнеевич и хитро улыбнулся. — А вот тебя не заметили: ты отлично замаскировался в синий халат и стал «сыщиком-невидимкой».
Сотрудники Кудеярова громко захохотали. И мне осталось лишь присоединиться к ним.
За окнами метель поднимала и неистово кружила, в воздухе острые снежинки. С отчаянным криком взъерошенные воробьи ныряли в свои свитые в нишах домов гнезда. Один из них, перепуганный, влетел в раскрытую форточку и уселся на книжном шкафу. Я покормил его хлебом, потом изловчился схватить и с силой выбросил из форточки. Воробей взмахнул крылышками, чирикнул и благополучно скользнул в нишу.
Телефонный звонок отвлек меня от окна. Я услыхал голос Андрея Яковлевича. Он просил меня приехать.
Я немедленно отправился к Золотницким. Дверь мне открыла старушка, мать Любы, и сообщила, что сегодня утром приехал Михаил Андреевич, а Люба осталась аккомпанировать еще на трех концертах.
— Андрей Яковлевич вчера приехал, — добавила она, — молодец молодцом, петух петухом!
Она тихо открыла дверь в спальню. И я увидел стоящего ко мне спиной перед зеркалом старого мастера, одетого в элегантный серый костюм сына.
— А, уважаемый! — воскликнул он, повернувшись ко мне. — Очень хотелось повидать вас!
Андрей Яковлевич стал благодарить меня за то, что я заезжал к больному Вовке, привел к нему врача, написал сыну и снохе.
— Я приглашу на праздничный обед всех родных, друзей и всех учеников, до одного! — воскликнул скрипичный мастер. — И по справедливости скажу, что если бы не вы…
— Пустое, Андрей Яковлевич!
— Нет, не пустое! — возразил он, вскочив с места.
Резко повернув голову, он поднял ее, взметнул правую руку вверх. Передо мной возник помолодевший лет на десять мастер Золотницкий.
— Если откажетесь, я с вами по-другому поговорю! — пригрозил он.
Какая поразительная перемена в человеке, к которому вплотную было приблизилась смерть!
Андрей Яковлевич объяснил, что через часок отправляется на прием к доктору Галкину и хочет показаться во всей красе, поэтому и в костюм Михаила вырядился. Я подумал: «Собственно, зачем он вызвал меня?» Андрей Яковлевич сам разрешил мое недоумение.
— Я побеспокоил вас, уважаемый, по семейному вопросу, — сказал он, вздохнув. — Надоело мне все время грызться с Михайлой. Да и Любаша переживает. Все-таки внучонок у меня!
— Славный мальчишка!
— Я хочу ввести Михайлу в полный курс моих дел и само собой — лучших учеников. Что скажете?
— Хорошо задумали, Андрей Яковлевич, давно пора!
— Обучу ребят — будут мастера! — откровенничал старик. — Вы не удивляйтесь моему решению: сынок порадовал меня. Я раньше любил иногда сыграть что-нибудь приятное на своей белой скрипке. А вот Михайла взял да и отделал ее собственными руками!
Мастер показал на висящую на стене скрипку, которая, словно граненое оранжевое стекло, пускала по потолку пунцовые пульсирующие зайчики. Андрей Яковлевич кашлянул — и, как живое существо, скрипка чуть слышно прошептала: «А-ах!»
— Во вкус вошел Михаила! — с гордостью проговорил мастер и, взяв смычок, сыграл несколько тактов романса «Жаворонок». — Этого «Соловушку» отдам жене Разумова. Поверьте слову, стоящая скрипочка!
— Кстати! В прошлом году кто-то поцарапал ваш несгораемый шкаф, и вы заподозрили в этом Михаила Андреевича…
— Тсс! — прошептал старик, быстро запер дверь на ключ и подошел ко мне поближе. — Был такой грех. И не вспоминайте…
— Я недавно заходил в редакцию к Вере Ивановне. И она спрашивала, что же делать с вашим письмом.
— Я совсем о нем забыл! — воскликнул Золотницкий. — Без Михайлы я как без рук. Передайте ей, пусть газета позлее нажмет на дирекцию театра. Теперь вы сами убедились, к чему приводят теснота и неудобства в мастерской.
Я посоветовал написать об этом записку Вере Ивановне. Андрей Яковлевич взял лист бумаги и начал авторучкой аккуратно выводить буквицы — синее кружево строк. Я подумал: «Все, что творит своими руками мастер, выглядит художественно, талантливо».
— Я уверен, что Белкин продал фотокопии деки и табличек «Родины»! Нельзя допустить, чтобы их увезли за границу! Кроме того, он продолжает крутиться возле мастерской. Он еще что-то задумал! Хватит ему разгуливать на свободе!
— Понимаю тебя, — перебил меня Кудеяров. — Но пока мы не можем вспугнуть Лорда. Сейчас этот шакал кругом обложен. Как только он попадет к нам, мы обязательно узнаем, куда он дел фотокопии.
— А с какого числа Белкин взят под наблюдение?
— С шестого января.
— Значит, видели, как он вчера подходил к дверям мастерской Золотницкого и что-то вынюхивал?
— Конечно, видели! — успокоил меня Александр Корнеевич и хитро улыбнулся. — А вот тебя не заметили: ты отлично замаскировался в синий халат и стал «сыщиком-невидимкой».
Сотрудники Кудеярова громко захохотали. И мне осталось лишь присоединиться к ним.
За окнами метель поднимала и неистово кружила, в воздухе острые снежинки. С отчаянным криком взъерошенные воробьи ныряли в свои свитые в нишах домов гнезда. Один из них, перепуганный, влетел в раскрытую форточку и уселся на книжном шкафу. Я покормил его хлебом, потом изловчился схватить и с силой выбросил из форточки. Воробей взмахнул крылышками, чирикнул и благополучно скользнул в нишу.
Телефонный звонок отвлек меня от окна. Я услыхал голос Андрея Яковлевича. Он просил меня приехать.
Я немедленно отправился к Золотницким. Дверь мне открыла старушка, мать Любы, и сообщила, что сегодня утром приехал Михаил Андреевич, а Люба осталась аккомпанировать еще на трех концертах.
— Андрей Яковлевич вчера приехал, — добавила она, — молодец молодцом, петух петухом!
Она тихо открыла дверь в спальню. И я увидел стоящего ко мне спиной перед зеркалом старого мастера, одетого в элегантный серый костюм сына.
— А, уважаемый! — воскликнул он, повернувшись ко мне. — Очень хотелось повидать вас!
Андрей Яковлевич стал благодарить меня за то, что я заезжал к больному Вовке, привел к нему врача, написал сыну и снохе.
— Я приглашу на праздничный обед всех родных, друзей и всех учеников, до одного! — воскликнул скрипичный мастер. — И по справедливости скажу, что если бы не вы…
— Пустое, Андрей Яковлевич!
— Нет, не пустое! — возразил он, вскочив с места.
Резко повернув голову, он поднял ее, взметнул правую руку вверх. Передо мной возник помолодевший лет на десять мастер Золотницкий.
— Если откажетесь, я с вами по-другому поговорю! — пригрозил он.
Какая поразительная перемена в человеке, к которому вплотную было приблизилась смерть!
Андрей Яковлевич объяснил, что через часок отправляется на прием к доктору Галкину и хочет показаться во всей красе, поэтому и в костюм Михаила вырядился. Я подумал: «Собственно, зачем он вызвал меня?» Андрей Яковлевич сам разрешил мое недоумение.
— Я побеспокоил вас, уважаемый, по семейному вопросу, — сказал он, вздохнув. — Надоело мне все время грызться с Михайлой. Да и Любаша переживает. Все-таки внучонок у меня!
— Славный мальчишка!
— Я хочу ввести Михайлу в полный курс моих дел и само собой — лучших учеников. Что скажете?
— Хорошо задумали, Андрей Яковлевич, давно пора!
— Обучу ребят — будут мастера! — откровенничал старик. — Вы не удивляйтесь моему решению: сынок порадовал меня. Я раньше любил иногда сыграть что-нибудь приятное на своей белой скрипке. А вот Михайла взял да и отделал ее собственными руками!
Мастер показал на висящую на стене скрипку, которая, словно граненое оранжевое стекло, пускала по потолку пунцовые пульсирующие зайчики. Андрей Яковлевич кашлянул — и, как живое существо, скрипка чуть слышно прошептала: «А-ах!»
— Во вкус вошел Михаила! — с гордостью проговорил мастер и, взяв смычок, сыграл несколько тактов романса «Жаворонок». — Этого «Соловушку» отдам жене Разумова. Поверьте слову, стоящая скрипочка!
— Кстати! В прошлом году кто-то поцарапал ваш несгораемый шкаф, и вы заподозрили в этом Михаила Андреевича…
— Тсс! — прошептал старик, быстро запер дверь на ключ и подошел ко мне поближе. — Был такой грех. И не вспоминайте…
— Я недавно заходил в редакцию к Вере Ивановне. И она спрашивала, что же делать с вашим письмом.
— Я совсем о нем забыл! — воскликнул Золотницкий. — Без Михайлы я как без рук. Передайте ей, пусть газета позлее нажмет на дирекцию театра. Теперь вы сами убедились, к чему приводят теснота и неудобства в мастерской.
Я посоветовал написать об этом записку Вере Ивановне. Андрей Яковлевич взял лист бумаги и начал авторучкой аккуратно выводить буквицы — синее кружево строк. Я подумал: «Все, что творит своими руками мастер, выглядит художественно, талантливо».
Страница 34 из 40
