Жизнь Антона была полна необыкновенных приключений, но знаменитым он стал в эти двадцать семь минут.
Добавить в моё избранное
353 мин, 37 сек 6579
Фома идет вприсядку, выворачивая босыми пятками песок. Бухвостов сделал стойку и пошел на руках. Солнце всходит с реки. День будет чудесный.
— Постучим? — говорит Фома.
— Пошли, — отвечает Бухвостов.
Откуда-то, из-под сиденья, вытаскивается футбольный мяч.
— Ах, сукины дети, — говорит Баграш, — захватили-таки! Давайте сюда, принимайте! Раз! — кричит он Карасику.
Мяч, как болид, пронесся над самым ухом. Карасик слышал легкий шорох, с которым мяч рассекал воздух, и невольно отпрянул в сторону.
— Главное, мяча не бояться, — сказал Фома.
— Мяча бояться — ничего не выйдет, — подтвердил Бухвостов, нацеливаясь с другого боку.
И Карасик с размаху сел на песок, с гудящей головой, от которой отскочил твердый, как чугунное ядро, мяч.
— Вот так, — удовлетворенно заметил Фома, — хорошо! Головой приняли.
Они воткнули два прутика, отчеркнули ворота на песке.
— Только не больше пяти минут, — предупредил Баграш. — Начали!
— Есть!
— Принял…
— Подача…
— Сильно!
И мяч, понукаемый этими короткими возгласами, резво заходил от ноги к ноге.
— Беру!
— Перевод.
— Даю…
— Пас!
— Сади!
— Гол?
— Там!
— Сидит!
Стиснув зубы, Карасик лягнул катящийся на него мяч.
— Хорошо! — сказал Баграш. — Первое дело — мяча не трусить.
Карасик, подбодренный, бросился грудью на мяч и получил удар под ложечку. Он сел на песок задохнувшись. Он вдруг разучился дышать, потом вспомнил, как это делается, и втянул воздух широко открытым ртом.
— Кончили, кончили! — кричал Баграш.
Но гидраэровцы разыгрались и гоняли мяч. Тогда Баграш вынул маленькую судейскую сирену и свистнул. Звук этот вмиг отрезвил глиссерщиков. Фома поймал мяч, сдул с него песок. Бухвостов взялся за брезент, которым укрыли мотор.
— Выключен?
— Выключен.
— Контакт?
— Есть контакт…
Машина рванулась, толкнула воду, потом выдрала нос и начала свой скользящий бег. И пошла колесом вода с боков. Понеслись справа, слева берега.
С реки идет прогретый ветерок. Волга отдает накопленное за день тепло. Зеленая звезда бросила прерывистую дорожку поперек реки. У острова горит багровый огонек бакена и шевелит в воде хвостиком отражения. Вода тихонько чмокает берег и поблескивает, как станиоль. А у того берега все черно и тихо. Только иногда продернется вдруг серебряная нить и оборвется, словно струна беззвучно лопнула.
Где-то далеко, на коренной, гулко бьет колесами о воду тяжелый буксир. По зеркальной целине плывет ноющее гудение тяги в топках и доносится глухое биение, будто кровь стучит в ушах.
— Э-э-эй! На плоту-у…
— Ого-о-о?
— Ло-от поднимай…
— Ладно-оть…
Ночь тычется в лицо и ладони, теплая, шершавая, влажная, как губы жеребенка. Кандидов сидит на причальной тумбе. Он вяло тренькает на балалайке и ловко во время паузы подбрасывает в рот подсолнухи. Потник валяется вместе с рукавицами на палубе. Плывет мимо вода, огромная, нескончаемая. Антон вдыхает во всю грудь сыроватый воздух надволжья и чуть не захлебывается. До чего ж хорошо! Плакать хочется или заорать во всю глотку, чтобы спало это томительное оцепенение! И внезапно, расправив плечи, Антон орет:
— Ого-го-го! Кан-ди-до-ов Ан-то-о-он!
— О-он! — далеко отзывается эхо.
Просыпается дед-водолив. Он чешет кадык, зевает, утирая рот бородой.
— Что ты народ тревожишь, оглашенный?
Кандидов смолкает. Ему неловко, что он забылся. В такие вечера он сам не свой. Опять просыпается в нем и начинает баламутить с бешеной силой жажда какой-то необыкновенной жизни, а пора бы уже угомониться.
В комнате для пассажиров мирно похрапывают люди. Они лежат вповалку, на скамьях, на полу.
Они ждут парохода, и у каждого есть свое направление в жизни, лишь бы билет достать.
Мерцают топовые и сторожевые огни на мачтах. Антон плюет в воду, полную звезд. Вода у пристани течет воронками, маленький водоворотик уносит плевок.
— Сегодня сверху какой идет? — спрашивает он водолива.
— «Пушкин» сегодня.
— «Пушкин», — повторяет Антон. — Вот знаменитый был человек! Поэт… Сколько с тех пор навигаций прошло, а фамилия все гудит! И ведь при каких условиях жил, притесняли как! А выбился все-таки, как-никак. А теперь, возьмем, я — все дурак дураком.
— Тебе грех жаловаться. Тебе фарватер кругом свободный. На большой реке живем, воды хватает. Плыви, пожалуйста, куда требуется. Ты бы учиться шел. Вон Петька Косой старшим помощником на «Льве Толстом», Сережка — летчик. Я вот и то из бакенщиков в водоливы произведен.
— А я все никак себя доказать не могу. Был Кандидов, и есть Кандидов. Тошка Кандидов, и всё.
— Постучим? — говорит Фома.
— Пошли, — отвечает Бухвостов.
Откуда-то, из-под сиденья, вытаскивается футбольный мяч.
— Ах, сукины дети, — говорит Баграш, — захватили-таки! Давайте сюда, принимайте! Раз! — кричит он Карасику.
Мяч, как болид, пронесся над самым ухом. Карасик слышал легкий шорох, с которым мяч рассекал воздух, и невольно отпрянул в сторону.
— Главное, мяча не бояться, — сказал Фома.
— Мяча бояться — ничего не выйдет, — подтвердил Бухвостов, нацеливаясь с другого боку.
И Карасик с размаху сел на песок, с гудящей головой, от которой отскочил твердый, как чугунное ядро, мяч.
— Вот так, — удовлетворенно заметил Фома, — хорошо! Головой приняли.
Они воткнули два прутика, отчеркнули ворота на песке.
— Только не больше пяти минут, — предупредил Баграш. — Начали!
— Есть!
— Принял…
— Подача…
— Сильно!
И мяч, понукаемый этими короткими возгласами, резво заходил от ноги к ноге.
— Беру!
— Перевод.
— Даю…
— Пас!
— Сади!
— Гол?
— Там!
— Сидит!
Стиснув зубы, Карасик лягнул катящийся на него мяч.
— Хорошо! — сказал Баграш. — Первое дело — мяча не трусить.
Карасик, подбодренный, бросился грудью на мяч и получил удар под ложечку. Он сел на песок задохнувшись. Он вдруг разучился дышать, потом вспомнил, как это делается, и втянул воздух широко открытым ртом.
— Кончили, кончили! — кричал Баграш.
Но гидраэровцы разыгрались и гоняли мяч. Тогда Баграш вынул маленькую судейскую сирену и свистнул. Звук этот вмиг отрезвил глиссерщиков. Фома поймал мяч, сдул с него песок. Бухвостов взялся за брезент, которым укрыли мотор.
— Выключен?
— Выключен.
— Контакт?
— Есть контакт…
Машина рванулась, толкнула воду, потом выдрала нос и начала свой скользящий бег. И пошла колесом вода с боков. Понеслись справа, слева берега.
С реки идет прогретый ветерок. Волга отдает накопленное за день тепло. Зеленая звезда бросила прерывистую дорожку поперек реки. У острова горит багровый огонек бакена и шевелит в воде хвостиком отражения. Вода тихонько чмокает берег и поблескивает, как станиоль. А у того берега все черно и тихо. Только иногда продернется вдруг серебряная нить и оборвется, словно струна беззвучно лопнула.
Где-то далеко, на коренной, гулко бьет колесами о воду тяжелый буксир. По зеркальной целине плывет ноющее гудение тяги в топках и доносится глухое биение, будто кровь стучит в ушах.
— Э-э-эй! На плоту-у…
— Ого-о-о?
— Ло-от поднимай…
— Ладно-оть…
Ночь тычется в лицо и ладони, теплая, шершавая, влажная, как губы жеребенка. Кандидов сидит на причальной тумбе. Он вяло тренькает на балалайке и ловко во время паузы подбрасывает в рот подсолнухи. Потник валяется вместе с рукавицами на палубе. Плывет мимо вода, огромная, нескончаемая. Антон вдыхает во всю грудь сыроватый воздух надволжья и чуть не захлебывается. До чего ж хорошо! Плакать хочется или заорать во всю глотку, чтобы спало это томительное оцепенение! И внезапно, расправив плечи, Антон орет:
— Ого-го-го! Кан-ди-до-ов Ан-то-о-он!
— О-он! — далеко отзывается эхо.
Просыпается дед-водолив. Он чешет кадык, зевает, утирая рот бородой.
— Что ты народ тревожишь, оглашенный?
Кандидов смолкает. Ему неловко, что он забылся. В такие вечера он сам не свой. Опять просыпается в нем и начинает баламутить с бешеной силой жажда какой-то необыкновенной жизни, а пора бы уже угомониться.
В комнате для пассажиров мирно похрапывают люди. Они лежат вповалку, на скамьях, на полу.
Они ждут парохода, и у каждого есть свое направление в жизни, лишь бы билет достать.
Мерцают топовые и сторожевые огни на мачтах. Антон плюет в воду, полную звезд. Вода у пристани течет воронками, маленький водоворотик уносит плевок.
— Сегодня сверху какой идет? — спрашивает он водолива.
— «Пушкин» сегодня.
— «Пушкин», — повторяет Антон. — Вот знаменитый был человек! Поэт… Сколько с тех пор навигаций прошло, а фамилия все гудит! И ведь при каких условиях жил, притесняли как! А выбился все-таки, как-никак. А теперь, возьмем, я — все дурак дураком.
— Тебе грех жаловаться. Тебе фарватер кругом свободный. На большой реке живем, воды хватает. Плыви, пожалуйста, куда требуется. Ты бы учиться шел. Вон Петька Косой старшим помощником на «Льве Толстом», Сережка — летчик. Я вот и то из бакенщиков в водоливы произведен.
— А я все никак себя доказать не могу. Был Кандидов, и есть Кандидов. Тошка Кандидов, и всё.
Страница 34 из 103
