Калитка пронзительно и капризно заскрипела, когда я осторожно приоткрыл ее и заглянул во двор. От нее к двери на веранду, через туннель из переплетенных ветвей яблонь вела короткая дорожка, когда-то посыпанная песком. Теперь же песок скрылся под слоями листвы, наплывами грязи, прозрачно-желтыми паданцами и прочим растительным мусором. Поперек прохода лежали грабли. Символично, — подумал я и уже смелее распахнул калитку, она возмущенно взвизгнула уиииить, замолчала, и только за моей спиной возобновился скорбный, продолжительный стон, отпущенной на волю створки.
Добавить в моё избранное
6 мин, 36 сек 11587
Но я вернулся, доброго деда блудный внук и теперь нестерпимо то краснел, то бледнел под его добрым, счастливым взглядом, который с первого же мгновенья позабыл все обиды.
Ты прости меня, старина, — прочистив горло, сказал я и шагнул внутрь, посмотрел на матовый слой пыли на полу, столе и лавках, перечеркнутый пунктиром мышиных дорожек и дальше прошел, в гостиную.
Под ногами стонали половицы, скрипела дверь, а снаружи доносился плачь калитки. Откуда-то сверху, с лестничной балюстрады, а может и еще выше с чердака, доносились неясные шорохи, будто шаги или шепот. Что-то потрескивало, постукивало, шебуршало. Дом кряхтел и дышал, он жил. Теперь да. Будь я помладше лет на двадцать, наверняка бы перепугался до смерти каких-нибудь приведений, и убежал бы вон. Однако теперь, когда я так много задолжал этой колыбели нашего рода, я не двинулся с места. С улицы он выглядел совсем заброшенным, мертвым, пустым и невыразимо тоскующим. Теперь же, стоило мне войти, он вдруг расправил плечи, вздохнул, и стекла его снова начали пропускать свет.
Сколько лет я провел, пробегая через эту гостиную, прячась под столом за подметающими пол краями скатерти, пока мать искала меня на обед. Сколько раз прыгал в это окошко, или, затаившись, сидел на лестнице, наблюдая за домашними в пространство между кеглями перил. Сколько тайн хранил необъятный чердак со множеством сундуков и коробок: фамильные секреты и голубиные гнезда. Сколько игр и сколько снов, сколько слез и смеха повидали эти стены. Гораздо больше, чем я и помнили они тоже, куда больше моего.
Взгляд мой коснулся того самого стола — с помутневшей полировкой. Он стоял все так же у окна, без скатерти, запыленный, пустой. Я подошел, открыл стеклянную дверцу шкафа, достал первый попавшийся томик и положил его на краешек столешницы. Все не так тоскливо.
Рядом со шкафом на стене в рамках висели старые фотографии. Черно-белые, пожелтевшие, одухотворенно молчаливые. Я остановился и долго вглядывался в лица. Другие лица — не этого века, не этой эпохи, совсем несовременные лица. Прабабушка Афанасия, она работала школьной учительницей, преподавала сначала богословие, а с приходом большевиков, перешла на русский язык и литературу. Прадед Матвей — великий народный умелец, мастер на все руки. Вроде и сказать-то — безработный, однако каждый день кто-то к нему за помощью спешил. Дед помогал — широкая душа была у старика, а народ его не забывал, каждый благодарил, чем мог, не бедствовали. И дом поставил, и огород с яблоневым садом справил, и детей вырастил. Правильный был дед. И лицо у него серьезное, с бородой, однако, добродушное. Почему-то никто в то время на фотографиях не улыбался, зато сразу видно, снимались в праздничной одежде.
Дальше парный снимок деда и бабки моих: Прохора и Катерины. Он, как водится, на стуле, в темной слегка ему великоватой рубахе, подпоясанной кожаным ремнем и в высоких начищенных сапогах бутылками, она позади и сбоку, в длинном прямом белом платье, с кружевами, руку мужу на плечо положила. Оба серьезные. Следом россыпь детских лиц в разноформатных рамочках и вовсе без них: постарше, помладше и вот тут, наконец, улыбки. Светлые, беззаботные. И отец мой здесь, и дядя Иван, и тетя Зина… а меня нет. Никого из внуков нет.
Я прохлопал нагрудные карманы, покопался в куртке, вытряхнул из нее бумажник, в нем уж несколько лет жила фотография: я, Людмила и пятилетний Егорка. Фотография маленькая, цветная, слегка помятая. Я вынул ее, еще раз пристально вгляделся в наши лица, ища фамильное сходство и, отколупнув от одного из нижних уголков портрета брата моей бабки ржавую кнопку, пришпилил ею наше семейное фото среди других. В бумажник другую вставлю.
История продолжается.
Когда через полчаса я задумчивый и припорошенный пылью вышел на крыльцо покурить, под моими ногами что-то пугливо вздрогнуло и заурчало. От неожиданности я отступил назад и увидел, что мой пестрый, хвостатый визави увлеченно лакает молоко из треснувшего блюдца.
Ты прости меня, старина, — прочистив горло, сказал я и шагнул внутрь, посмотрел на матовый слой пыли на полу, столе и лавках, перечеркнутый пунктиром мышиных дорожек и дальше прошел, в гостиную.
Под ногами стонали половицы, скрипела дверь, а снаружи доносился плачь калитки. Откуда-то сверху, с лестничной балюстрады, а может и еще выше с чердака, доносились неясные шорохи, будто шаги или шепот. Что-то потрескивало, постукивало, шебуршало. Дом кряхтел и дышал, он жил. Теперь да. Будь я помладше лет на двадцать, наверняка бы перепугался до смерти каких-нибудь приведений, и убежал бы вон. Однако теперь, когда я так много задолжал этой колыбели нашего рода, я не двинулся с места. С улицы он выглядел совсем заброшенным, мертвым, пустым и невыразимо тоскующим. Теперь же, стоило мне войти, он вдруг расправил плечи, вздохнул, и стекла его снова начали пропускать свет.
Сколько лет я провел, пробегая через эту гостиную, прячась под столом за подметающими пол краями скатерти, пока мать искала меня на обед. Сколько раз прыгал в это окошко, или, затаившись, сидел на лестнице, наблюдая за домашними в пространство между кеглями перил. Сколько тайн хранил необъятный чердак со множеством сундуков и коробок: фамильные секреты и голубиные гнезда. Сколько игр и сколько снов, сколько слез и смеха повидали эти стены. Гораздо больше, чем я и помнили они тоже, куда больше моего.
Взгляд мой коснулся того самого стола — с помутневшей полировкой. Он стоял все так же у окна, без скатерти, запыленный, пустой. Я подошел, открыл стеклянную дверцу шкафа, достал первый попавшийся томик и положил его на краешек столешницы. Все не так тоскливо.
Рядом со шкафом на стене в рамках висели старые фотографии. Черно-белые, пожелтевшие, одухотворенно молчаливые. Я остановился и долго вглядывался в лица. Другие лица — не этого века, не этой эпохи, совсем несовременные лица. Прабабушка Афанасия, она работала школьной учительницей, преподавала сначала богословие, а с приходом большевиков, перешла на русский язык и литературу. Прадед Матвей — великий народный умелец, мастер на все руки. Вроде и сказать-то — безработный, однако каждый день кто-то к нему за помощью спешил. Дед помогал — широкая душа была у старика, а народ его не забывал, каждый благодарил, чем мог, не бедствовали. И дом поставил, и огород с яблоневым садом справил, и детей вырастил. Правильный был дед. И лицо у него серьезное, с бородой, однако, добродушное. Почему-то никто в то время на фотографиях не улыбался, зато сразу видно, снимались в праздничной одежде.
Дальше парный снимок деда и бабки моих: Прохора и Катерины. Он, как водится, на стуле, в темной слегка ему великоватой рубахе, подпоясанной кожаным ремнем и в высоких начищенных сапогах бутылками, она позади и сбоку, в длинном прямом белом платье, с кружевами, руку мужу на плечо положила. Оба серьезные. Следом россыпь детских лиц в разноформатных рамочках и вовсе без них: постарше, помладше и вот тут, наконец, улыбки. Светлые, беззаботные. И отец мой здесь, и дядя Иван, и тетя Зина… а меня нет. Никого из внуков нет.
Я прохлопал нагрудные карманы, покопался в куртке, вытряхнул из нее бумажник, в нем уж несколько лет жила фотография: я, Людмила и пятилетний Егорка. Фотография маленькая, цветная, слегка помятая. Я вынул ее, еще раз пристально вгляделся в наши лица, ища фамильное сходство и, отколупнув от одного из нижних уголков портрета брата моей бабки ржавую кнопку, пришпилил ею наше семейное фото среди других. В бумажник другую вставлю.
История продолжается.
Когда через полчаса я задумчивый и припорошенный пылью вышел на крыльцо покурить, под моими ногами что-то пугливо вздрогнуло и заурчало. От неожиданности я отступил назад и увидел, что мой пестрый, хвостатый визави увлеченно лакает молоко из треснувшего блюдца.
Страница 2 из 2
