Свист и гневные вопли звучали за спиной; я чуть не треснулся лбом о чугунную решетку, хорошо хоть, успел выставить руки вперед. Ворота больно ударились в мои ладони и провалились во тьму, а вслед за ними и я. В ноздри шибанул тяжелый дух навоза и опилок — зверинец, значит…
Добавить в моё избранное
6 мин, 35 сек 1794
Я тупо смотрел на знаменитые ноги, переступавшие туда-сюда.
— Не нужно причислять меня к первобытным. Эти голливудцы всего лишь назвали мои ноги в честь своих божков, а так-то я Ганеша, конечно, но неважно, — произнес слон.
— Я так понимаю, вы будете выступать в нашем номере?
— Номере?
— Ну как же, номер наш, «Шляпа, или удав, проглотивший слона». Мы с моим другом Змеем Йормунгандом выступаем. Парень один залетный придумал, не помню, как зовут. Французское что-то. Все мальчишкам дарил лисят и маленьких принцев, — забубнил слон.
— Знаете, я, наверное, пойду, — прервал я Ганешу.
— Ах, ну как желаете… Кстати, а как вас зовут? — окликнул вдогонку слон.
— Доктор Бэдтрип, — отозвался я, уходя вглубь Йормунганда.
— Странно, это имя ничего мне не говорит, — еле слышно донеслось сзади.
Отвечать я не счел нужным.
Я шел.
И шел.
И шел.
Садился на отдых, набивал трубку табаком, который я когда-то принес в Японию, и кормил саквояж завтрашними обещаниями. Смотрел на ребристые своды, уже без зажигалки — мои глаза достаточно адаптировались. Было очень тихо, только иногда за стенками Змея слышалось что-то, не то море, не то шум человеческой толпы.
Потом я снова шел.
— Но что же вам нужно? — недоумевал великий режиссер.
— Послушайте, дорогой мой Чаплин, — сказал доктор Бэдтрип, то есть, я.
— С такой степенью очистки, как у меня, с такими идеально подобранными пропорциями миксов, как мои, просто грешно предлагать то, что вы можете дать за любой крэк.
Чаплин гневно округлил глаза и набрал было воздуху, как его прервали самым грубым образом. Прелестная Йохансон хлопнула режиссера по спине и ослепительно улыбнулась мне.
— Я слышала, вы продаете нечто совсем awesome?
Чаплин поперхнулся, а я поклонился.
— Именно так, — сказал я божественным сиськам.
— Поделитесь со мной.
— Только за адекватную цену.
— Какую же? — подняла бровки Скарлетт.
— Вашу душу, мисс.
Чаплин перестал испепелять взглядом Йохансон и перевел взгляд на меня. Скарлетт прищурилась — о, я знал, эта женщина умна, как… почти мой слуга.
Не прошло и минуты, как я вместе с моим саквояжем несся прочь от купола шапито, а вслед за мной с воплями и свистом неслась толпа голливудцев, стуча каблучками, размахивая полами смокингов и манто.
Ах, американцы, американцы. Ин Год ю траст, да-да.
Их было слишком много, наплодились-то за годы служения мне. Вот поэтому сейчас я бежал от преследователей, не умея различить воплей христианской ненависти от криков фанатического обожания. В любом случае, доктору Бэдтрипу грозило быть разорванным на мелкие сувениры. Нет, мне хотелось жить, и лучше всего в своем нынешнем теле.
В конце концов, меня выплюнуло куда-то в светлое место. Это первое, что я увидел — яркий-яркий свет. После темных внутренностей Йормунганда мои глаза нещадно резало.
Проморгавшись, я увидел просторное поле, усеянное костями, выбеленными ветром и дождями. Саквояж подмышкой вздохнул.
Тишина.
Запах полыни наполнял воздух; горячее марево дрожало над пепельными кисточками ковыля. Безвременье, пустота. Благодать.
Но тут перед носом возникло что-то серое, трепетавшее радужными крылышками, и согнало покой прочь. Вот ведь пакость-то, а. Серое строчило в призрачном блокноте. Журналист? Писатель? Я присмотрелся. Нет, определенно писатель. Слишком высокий и глубокомысленный лоб, я бы сказал — истертый. У журналистов обычно развиты ноги. Отогнав от себя призрака, я шагнул вперед.
И поле в момент сменилось тесным коридором, и нос мой вновь почуял запах опилок — а нога моя ступила не на хрупкую кость, но на пол цирка. Саквояж плотоядно щелкнул.
Я прислушался к шуму за кулисами. Там со вкусом щелкали бичами, сладострастно орали и оглушительно матерились. Трещали длинные и короткие очереди. Сочно стукали метательные ножи. Щелкали вспышки камер. Стрекотали моторы камер.
Я ухмыльнулся. Мои порошки действовали, и еще как.
Снова возникло серое и строчащее, на сей раз сценарист. Я щелкнул его по квадратной голове. Дух отпрянул.
Я посмотрел под ноги — сквозь опилки и доски просвечивали травы, а в них — затерянные, полузаросшие кости и черепа. Снова повеяло полынью и сухим жаром степного полдня. Прикрыв глаза, я вдохнул родной, любимый запах полной грудью — под сердцем ностальгически ворохнулось, — и пошел к кулисам.
Один день из жизни«…, каждый день в двадцать ноль-ноль. Спасибо за внимание, с вами был N.»
— Не нужно причислять меня к первобытным. Эти голливудцы всего лишь назвали мои ноги в честь своих божков, а так-то я Ганеша, конечно, но неважно, — произнес слон.
— Я так понимаю, вы будете выступать в нашем номере?
— Номере?
— Ну как же, номер наш, «Шляпа, или удав, проглотивший слона». Мы с моим другом Змеем Йормунгандом выступаем. Парень один залетный придумал, не помню, как зовут. Французское что-то. Все мальчишкам дарил лисят и маленьких принцев, — забубнил слон.
— Знаете, я, наверное, пойду, — прервал я Ганешу.
— Ах, ну как желаете… Кстати, а как вас зовут? — окликнул вдогонку слон.
— Доктор Бэдтрип, — отозвался я, уходя вглубь Йормунганда.
— Странно, это имя ничего мне не говорит, — еле слышно донеслось сзади.
Отвечать я не счел нужным.
Я шел.
И шел.
И шел.
Садился на отдых, набивал трубку табаком, который я когда-то принес в Японию, и кормил саквояж завтрашними обещаниями. Смотрел на ребристые своды, уже без зажигалки — мои глаза достаточно адаптировались. Было очень тихо, только иногда за стенками Змея слышалось что-то, не то море, не то шум человеческой толпы.
Потом я снова шел.
— Но что же вам нужно? — недоумевал великий режиссер.
— Послушайте, дорогой мой Чаплин, — сказал доктор Бэдтрип, то есть, я.
— С такой степенью очистки, как у меня, с такими идеально подобранными пропорциями миксов, как мои, просто грешно предлагать то, что вы можете дать за любой крэк.
Чаплин гневно округлил глаза и набрал было воздуху, как его прервали самым грубым образом. Прелестная Йохансон хлопнула режиссера по спине и ослепительно улыбнулась мне.
— Я слышала, вы продаете нечто совсем awesome?
Чаплин поперхнулся, а я поклонился.
— Именно так, — сказал я божественным сиськам.
— Поделитесь со мной.
— Только за адекватную цену.
— Какую же? — подняла бровки Скарлетт.
— Вашу душу, мисс.
Чаплин перестал испепелять взглядом Йохансон и перевел взгляд на меня. Скарлетт прищурилась — о, я знал, эта женщина умна, как… почти мой слуга.
Не прошло и минуты, как я вместе с моим саквояжем несся прочь от купола шапито, а вслед за мной с воплями и свистом неслась толпа голливудцев, стуча каблучками, размахивая полами смокингов и манто.
Ах, американцы, американцы. Ин Год ю траст, да-да.
Их было слишком много, наплодились-то за годы служения мне. Вот поэтому сейчас я бежал от преследователей, не умея различить воплей христианской ненависти от криков фанатического обожания. В любом случае, доктору Бэдтрипу грозило быть разорванным на мелкие сувениры. Нет, мне хотелось жить, и лучше всего в своем нынешнем теле.
В конце концов, меня выплюнуло куда-то в светлое место. Это первое, что я увидел — яркий-яркий свет. После темных внутренностей Йормунганда мои глаза нещадно резало.
Проморгавшись, я увидел просторное поле, усеянное костями, выбеленными ветром и дождями. Саквояж подмышкой вздохнул.
Тишина.
Запах полыни наполнял воздух; горячее марево дрожало над пепельными кисточками ковыля. Безвременье, пустота. Благодать.
Но тут перед носом возникло что-то серое, трепетавшее радужными крылышками, и согнало покой прочь. Вот ведь пакость-то, а. Серое строчило в призрачном блокноте. Журналист? Писатель? Я присмотрелся. Нет, определенно писатель. Слишком высокий и глубокомысленный лоб, я бы сказал — истертый. У журналистов обычно развиты ноги. Отогнав от себя призрака, я шагнул вперед.
И поле в момент сменилось тесным коридором, и нос мой вновь почуял запах опилок — а нога моя ступила не на хрупкую кость, но на пол цирка. Саквояж плотоядно щелкнул.
Я прислушался к шуму за кулисами. Там со вкусом щелкали бичами, сладострастно орали и оглушительно матерились. Трещали длинные и короткие очереди. Сочно стукали метательные ножи. Щелкали вспышки камер. Стрекотали моторы камер.
Я ухмыльнулся. Мои порошки действовали, и еще как.
Снова возникло серое и строчащее, на сей раз сценарист. Я щелкнул его по квадратной голове. Дух отпрянул.
Я посмотрел под ноги — сквозь опилки и доски просвечивали травы, а в них — затерянные, полузаросшие кости и черепа. Снова повеяло полынью и сухим жаром степного полдня. Прикрыв глаза, я вдохнул родной, любимый запах полной грудью — под сердцем ностальгически ворохнулось, — и пошел к кулисам.
Один день из жизни«…, каждый день в двадцать ноль-ноль. Спасибо за внимание, с вами был N.»
Страница 2 из 2
