Все началось с того, что Моня Квасов прочитал в какой-то книжке, что вечный двигатель — невозможен. По тем-то и тем-то причинам — потому хотя бы, что существует трение. Моня… Тут, между прочим, надо объяснить, почему — Моня. Его звали — Митька, Дмитрий, но бабка звала его — Митрий, а ласково — Мотька, Мотя. А уж дружки переделали в Моню — так проще, кроме того, непоседливому Митьке имя это, Моня, как-то больше шло, выделяло его среди других, подчеркивало как раз его непоседливость и строптивый характер.
Добавить в моё избранное
21 мин, 55 сек 2535
Сел на бревно, достал папиросы… И смотрел на инженера снизу.
— А?
— Что за вечный двигатель?
— Ну этот — перпетуум мобиле. Нормальный вечный двигатель, который никак не могли придумать… — Ну? И что?
— Как сейчас насчет этого думают?
— Да кто думает-то? — стал раздражаться инженер.
— Ученый мир… Вообще. Что, сняли, что ли, эту проблему?
— Никак не думают. Делать, что ли, нечего больше, как об этом думать.
— Значит, сняли проблему?
Иженер снова склонился к мотоциклу:
— Сняли.
— Не рано? — не давал ему уйти от разговора Моня.
— Что «не рано»? — оглянулся опять инженер.
— Сняли-то. Проблему-то.
Инженер внимательно посмотрел на Моню:
— Что, изобрел вечный двигатель, что ли?
И Моня тоже внимательно посмотрел на инженера. И всадил в его дипломированную головушку… Как палку в муравейник воткнул:
— Изобрел.
Инженер, не вставая с корточек, попристальнее вгляделся в Моню… Откровенно улыбнулся и возвратил Моне палку — тоже отчетливо, не без ехидства сказал:
— Поздравляю.
Моня обеспокоился. Не то что он усомнился вдруг в своем двигателе, а то обеспокоило, до каких же, оказывается, глубин вошло в сознание людей, что вечный двигатель — невозможен. Этак и выдумаешь его, а они будут твердить: невозможен. Спорить с людьми — это тяжко, грустно. Вся-то строптивость Мони, все упрямство его — чтоб люди не успели сделать больно, пока будешь корячиться перед ними со своей доверчивостью и согласием.
— А что дальше? — спросил Моня.
— В каком смысле?
— Ну, ты поздравил… А дальше?
— Дальше — пускай его по инстанции, добивайся… Ты его сделал уже? Или только придумал?
— Придумал.
— Ну вот… — Инженер усмехнулся, качнул головой.
— Вот и двигай теперь… Пиши что ли, я не знаю.
Моня помолчал, задетый за больное усмешкой инженера.
— Ну, а что ж ты даже не поинтересуешься: что за двигатель? Узнал бы хоть принцип работы… Ты же инженер. Неужели тебе неинтересно.
— Почему?
Инженер оставил мотоцикл, вытер руки тряпкой, бросил тряпку на бревна, полез в карман за сигаретами. Посмотрел на Моню сверху.
— Парень… ты же говорил, что в техникуме сколько-то учился… — Полтора года.
— Вот видишь… Чего же ты такую бредятину несешь сидишь? Сам шофер, с техникой знаком. Что, неужели веришь в этот свой двигатель?
— Ты же даже не узнал принцип его работы, а сразу — бредятина! — изумился Моня, чувствуя, что все: с этой минуты он уперся. Узнал знакомое подрагивание в груди, противный холодок и подрагивание.
— И узнавать не хочу.
— Почему?
— Потому что — это глупость, И ты должен сам понимать, что глупость.
— Ну, а вдруг не глупость?
— Проверь. Проверь, а потом уж приходи… с принципом работы. Но если хочешь мой совет: не трать время и на проверку.
— Спасибо за совет.
— Моня встал.
— Вообще за добрые слова… — Ну вот… — сказал инженер вроде с сожалением, но непреклонно.
— И не тронь вас. Скажи еще, что меня в институте учили… — Да ну, при чем туг институт! Я же к тебе не за справкой пришел… — Ну, а чего же уж такая… самодеятельность-то тоже! — воскликнул инженер.
— Почти девять лет учился, и — на тебе: вечный двигатель. Что же уж? Надо же понимать хоть такие-то вещи. Как ты думаешь: если бы вечный двигатель был возможен, неужели бы его до сих пор не изобрели?
— Да вот так все рассуждают: невозможен, и все. И все махнули рукой… — Да не махнули рукой, а доказали давно: не-воз-можен! Ладно, было бы у человека четыре класса, а то… Ты же восемь с половиной лет учился! Ну… Как же так? — Инженер по-живому рассердился, именно рассердился. И не скрывал, что сердится: смотрел на Моню зло и строго. И отчитывал: — Что же ты восемь с половиной лет делал?
— Смолил и к стенке становил, — тоже зло сказал Моня. И тоже поглядел в глаза инженеру.
— Что ты как на собрании выступаешь? Чего красуешься-то? Я тебя никуда выдвигать не собираюсь.
— Вот видишь… — чуть растерялся инженер от встречной напористой злости, но и своей злости тоже не убавил.
— Умеешь же говорить… Значит, не такой уж темный. Не хрена тогда и с вечным двигателем носиться… Людей смешить.
— Инженер бросил сигарету, наступил на нее, крутнулся, вдавив ее в землю, и пошел заводить мотоцикл. Моня двинулся из ограды.
Оглушил его этот инженер. И стыдно было, что отчитали, и злость поднялась на инженера нешуточная… Но ужасно, что явилось сомнение в вечном двигателе. Он пошел прямиком домой — к чертежу. Шагал скоро, глядел вниз. Никогда так стыдно не было. Стыдно было еще своей утренней беспечности, безмятежности, довольства. Надо было все же хорошенько все проверить.
— А?
— Что за вечный двигатель?
— Ну этот — перпетуум мобиле. Нормальный вечный двигатель, который никак не могли придумать… — Ну? И что?
— Как сейчас насчет этого думают?
— Да кто думает-то? — стал раздражаться инженер.
— Ученый мир… Вообще. Что, сняли, что ли, эту проблему?
— Никак не думают. Делать, что ли, нечего больше, как об этом думать.
— Значит, сняли проблему?
Иженер снова склонился к мотоциклу:
— Сняли.
— Не рано? — не давал ему уйти от разговора Моня.
— Что «не рано»? — оглянулся опять инженер.
— Сняли-то. Проблему-то.
Инженер внимательно посмотрел на Моню:
— Что, изобрел вечный двигатель, что ли?
И Моня тоже внимательно посмотрел на инженера. И всадил в его дипломированную головушку… Как палку в муравейник воткнул:
— Изобрел.
Инженер, не вставая с корточек, попристальнее вгляделся в Моню… Откровенно улыбнулся и возвратил Моне палку — тоже отчетливо, не без ехидства сказал:
— Поздравляю.
Моня обеспокоился. Не то что он усомнился вдруг в своем двигателе, а то обеспокоило, до каких же, оказывается, глубин вошло в сознание людей, что вечный двигатель — невозможен. Этак и выдумаешь его, а они будут твердить: невозможен. Спорить с людьми — это тяжко, грустно. Вся-то строптивость Мони, все упрямство его — чтоб люди не успели сделать больно, пока будешь корячиться перед ними со своей доверчивостью и согласием.
— А что дальше? — спросил Моня.
— В каком смысле?
— Ну, ты поздравил… А дальше?
— Дальше — пускай его по инстанции, добивайся… Ты его сделал уже? Или только придумал?
— Придумал.
— Ну вот… — Инженер усмехнулся, качнул головой.
— Вот и двигай теперь… Пиши что ли, я не знаю.
Моня помолчал, задетый за больное усмешкой инженера.
— Ну, а что ж ты даже не поинтересуешься: что за двигатель? Узнал бы хоть принцип работы… Ты же инженер. Неужели тебе неинтересно.
— Почему?
Инженер оставил мотоцикл, вытер руки тряпкой, бросил тряпку на бревна, полез в карман за сигаретами. Посмотрел на Моню сверху.
— Парень… ты же говорил, что в техникуме сколько-то учился… — Полтора года.
— Вот видишь… Чего же ты такую бредятину несешь сидишь? Сам шофер, с техникой знаком. Что, неужели веришь в этот свой двигатель?
— Ты же даже не узнал принцип его работы, а сразу — бредятина! — изумился Моня, чувствуя, что все: с этой минуты он уперся. Узнал знакомое подрагивание в груди, противный холодок и подрагивание.
— И узнавать не хочу.
— Почему?
— Потому что — это глупость, И ты должен сам понимать, что глупость.
— Ну, а вдруг не глупость?
— Проверь. Проверь, а потом уж приходи… с принципом работы. Но если хочешь мой совет: не трать время и на проверку.
— Спасибо за совет.
— Моня встал.
— Вообще за добрые слова… — Ну вот… — сказал инженер вроде с сожалением, но непреклонно.
— И не тронь вас. Скажи еще, что меня в институте учили… — Да ну, при чем туг институт! Я же к тебе не за справкой пришел… — Ну, а чего же уж такая… самодеятельность-то тоже! — воскликнул инженер.
— Почти девять лет учился, и — на тебе: вечный двигатель. Что же уж? Надо же понимать хоть такие-то вещи. Как ты думаешь: если бы вечный двигатель был возможен, неужели бы его до сих пор не изобрели?
— Да вот так все рассуждают: невозможен, и все. И все махнули рукой… — Да не махнули рукой, а доказали давно: не-воз-можен! Ладно, было бы у человека четыре класса, а то… Ты же восемь с половиной лет учился! Ну… Как же так? — Инженер по-живому рассердился, именно рассердился. И не скрывал, что сердится: смотрел на Моню зло и строго. И отчитывал: — Что же ты восемь с половиной лет делал?
— Смолил и к стенке становил, — тоже зло сказал Моня. И тоже поглядел в глаза инженеру.
— Что ты как на собрании выступаешь? Чего красуешься-то? Я тебя никуда выдвигать не собираюсь.
— Вот видишь… — чуть растерялся инженер от встречной напористой злости, но и своей злости тоже не убавил.
— Умеешь же говорить… Значит, не такой уж темный. Не хрена тогда и с вечным двигателем носиться… Людей смешить.
— Инженер бросил сигарету, наступил на нее, крутнулся, вдавив ее в землю, и пошел заводить мотоцикл. Моня двинулся из ограды.
Оглушил его этот инженер. И стыдно было, что отчитали, и злость поднялась на инженера нешуточная… Но ужасно, что явилось сомнение в вечном двигателе. Он пошел прямиком домой — к чертежу. Шагал скоро, глядел вниз. Никогда так стыдно не было. Стыдно было еще своей утренней беспечности, безмятежности, довольства. Надо было все же хорошенько все проверить.
Страница 3 из 7
