Маленький лорд Фаунтлерой

— Может, кто-то из ваших был там в это время. Я забыл, что вы англичанин.

— Можешь продолжать, — произнес милорд.

— Никто из моих там не был. Ты забыл, что и ты англичанин.

— Ах, нет, — тотчас возразил Седрик.

— Я американец!

— Ты англичанин, — повторил угрюмо граф.

— Твой отец был англичанин.

Такой поворот позабавил старого аристократа, но Седрику было не до шуток. Этого он не ожидал. Он покраснел до корней волос.

— Я родился в Америке, — возразил он.

— А кто родится в Америке, тот американец. Простите, что я вам противоречу, — серьезно прибавил он, — только мистер Хоббс мне говорил, что если будет еще война, я должен… должен быть за американцев.

Граф усмехнулся — это была угрюмая усмешка, и все же она была не так уж далека от улыбки.

— Ах, вот как? — сказал он. Граф ненавидел Америку и все американское, но серьезность маленького патриота его позабавила. Он подумал, что из такого доброго американца может со временем выйти неплохой англичанин.

Впрочем, у них не было времени углубиться в историю Борьбы за независимость: лакей объявил, что кушать подано; к тому же лорд Фаунтлерой чувствовал, что возвращаться к этому предмету было бы неловко.

Седрик поднялся и подошел к креслу деда. Взглянув на его больную ногу, он вежливо предложил:

— Хотите, я вам помогу? Вы можете на меня опереться. Когда у мистера Хоббса болела нога — ее бочкой с картофелем отдавило, — он всегда на меня опирался.

Рослый лакей чуть не улыбнулся и не потерял своей репутации и места. Это был лакей-аристократ, он всегда служил лишь в самых знатных семьях и никогда не улыбался; он бы счел себя грубым простолюдином, если бы позволил себе — каковы бы ни были обстоятельства — такую несдержанность, как улыбка. Его спасло только то, что он принялся пристально изучать весьма отталкивающую картину, висевшую у графа над головой.

Граф смерил своего отважного юного родича взглядом.

— По-твоему, ты справишься? — спросил он сурово.

— Мне кажется, справлюсь, — ответил Седрик.

— Я сильный. Мне ведь уже семь лет. Вы можете опереться с одной стороны на палку, а с другой — на меня. Дик говорит, что для моего возраста мускулы у меня очень даже ничего.

Он поднял к плечу руку и напряг ее, чтобы продемонстрировать графу мускулы, которые так великодушно одобрил Дик; при этом лицо у него было такое серьезное и сосредоточенное, что лакею пришлось снова обратить пристальное внимание на картину.

— Что ж, — согласился граф, — попробуй.

Седрик подал графу палку и приготовился помочь ему встать. Обычно это делал лакей, а граф жестоко бранил его, когда его мучила подагра. Его сиятельство никогда не отличался сдержанностью, и рослые лакеи в великолепных ливреях, которые прислуживали ему, трепетали перед его взглядом.

Но в этот вечер граф не разразился проклятиями, хотя больная нога мучила его больше обычного. Он решился на опыт: медленно поднялся и положил руку на отважно подставленное ему плечо. Маленький лорд Фаунтлерой осторожно двинулся вперед, посматривая на больную ногу.

— Опирайтесь на меня, — говорил он ободряюще.

— Я буду идти очень медленно.

Если бы графа поддерживал лакей, он бы опирался больше на его плечо, а не на палку. И все же, помня о задуманном опыте, он весьма основательно налег на плечо внука. Тяжесть была немалая, и через несколько шагов кровь бросилась Седрику в лицо, а сердце заколотилось от напряжения, но он не сдавался, ободряя себя мыслью о своих мускулах и похвале Дика.

— Не бойтесь опереться на меня, — повторял он, задыхаясь.

— Я ничего… если… если только это недалеко.

До столовой и вправду было недалеко, но путь этот Седрику показался очень длинным. Наконец они добрались до кресла во главе стола. Рука у Седрика на плече с каждым шагом казалась ему все тяжелее, лицо его все пуще разгоралось, а сердце бешено стучало в груди, но он и не думал сдаваться; собрав все свои силы, он шел, держа голову прямо и ободряя хромающего графа.

— Вам очень больно, когда вы на ногу ступаете? — спрашивал он.

— А в горячей воде с горчицей вы ее парили? Мистер Хоббс парил. А еще, говорят, баранья трава очень помогает.

Огромный пес степенно шагал рядом, а рослый лакей замыкал шествие; странное выражение скользило по его лицу, когда он посматривал на мальчика, с улыбкой делавшего неимоверные усилия. И на лице графа раз тоже мелькнуло это выражение, когда он глянул искоса вниз на легкую фигурку Седрика и его раскрасневшееся лицо.

Войдя в столовую, Седрик увидел, что это огромная и великолепная комната и что лакей, стоящий за креслом во главе стола, пристально смотрит на них.

Наконец они добрались до кресла. Тяжелая рука поднялась с его плеча, и граф медленно уселся. Седрик вытащил подаренный Диком платок и утер лоб.