Уже и ленты жаловались, шарфы, и помпоны на шапке: дескать, Ветер им житья не даёт, поймать норовит.
Добавить в моё избранное
4 мин, 52 сек 13344
Два часа бегал Сунс Фунс по полю, охотился на Ржаной ветер и к вечеру совсем, бедняга, выбился из сил. Вывалив язык, побрёл он домой.
А навстречу — Янцис. Печальный, тихий.
— Что с тобой? — спросил Сунс.
— Влетело мне, — сказал Янцис и махнул рукой.
— Влетело? — удивился Фунс.
— Это Ветер в тебя влетел?
— Какой там ветер! Мать мне дома целую бурю устроила!
— Бурю? Но буря — это сильный ветер. Значит, Ветер в тебя и влетел.
— Тьфу! — плюнул Янцис.
— Чего ты пристал? Я тебе говорю: мне здорово влетело. Мать бурю устроила! Понял? Сунс Фунс уселся на землю и стал чесать лапой за ухом. «Буря и Ветер, — думал он.»
— Кабаны и Слоны. Одно влетает — другое вылетает. Что же делать? Как жить дальше?«— Слушай, Янцис, — сказал Фунс.»
— Объясни мне, пожалуйста, где эта буря, которая в тебя влетела? Где она?
— В груди, друг, — сказал Янцис.
— В душе.
— А выдохнуть её никак нельзя?
— И то верно, друг, — сказал Янцис.
— Надо выдохнуть.
— И он достал из кармана такую дуделку-сопелку.
Янцис дунул в дуделку — послышался первый тоскливый звук, — и дрогнуло сердце Сунса Фунса, подпрыгнуло куда-то вверх, а обратно не вернулось.
Янцис играл, и Сунс Фунс чувствовал, как проходит его злоба, а остаётся только тоска по ушедшему дню, по Ветру, который так красиво, как настоящий пёс, завывал в трубе, и главное — печаль по колбасе, которую он давно съел.
Сунс Фунс поднял голову и стал тихонько подвывать Янцису и его дуделке-сопелке.
Нынче и прежде, во все времена, воют собаки, когда трубит труба, играет могучий орган или простая гребёнка поёт сквозь папиросную бумагу о путях-дорогах Ветра в большом мире.
А навстречу — Янцис. Печальный, тихий.
— Что с тобой? — спросил Сунс.
— Влетело мне, — сказал Янцис и махнул рукой.
— Влетело? — удивился Фунс.
— Это Ветер в тебя влетел?
— Какой там ветер! Мать мне дома целую бурю устроила!
— Бурю? Но буря — это сильный ветер. Значит, Ветер в тебя и влетел.
— Тьфу! — плюнул Янцис.
— Чего ты пристал? Я тебе говорю: мне здорово влетело. Мать бурю устроила! Понял? Сунс Фунс уселся на землю и стал чесать лапой за ухом. «Буря и Ветер, — думал он.»
— Кабаны и Слоны. Одно влетает — другое вылетает. Что же делать? Как жить дальше?«— Слушай, Янцис, — сказал Фунс.»
— Объясни мне, пожалуйста, где эта буря, которая в тебя влетела? Где она?
— В груди, друг, — сказал Янцис.
— В душе.
— А выдохнуть её никак нельзя?
— И то верно, друг, — сказал Янцис.
— Надо выдохнуть.
— И он достал из кармана такую дуделку-сопелку.
Янцис дунул в дуделку — послышался первый тоскливый звук, — и дрогнуло сердце Сунса Фунса, подпрыгнуло куда-то вверх, а обратно не вернулось.
Янцис играл, и Сунс Фунс чувствовал, как проходит его злоба, а остаётся только тоска по ушедшему дню, по Ветру, который так красиво, как настоящий пёс, завывал в трубе, и главное — печаль по колбасе, которую он давно съел.
Сунс Фунс поднял голову и стал тихонько подвывать Янцису и его дуделке-сопелке.
Нынче и прежде, во все времена, воют собаки, когда трубит труба, играет могучий орган или простая гребёнка поёт сквозь папиросную бумагу о путях-дорогах Ветра в большом мире.
Страница 2 из 2
