Из материалов к книге «Кондуит». Покровск на Волге — столица. Главный город Республики немцев Поволжья. Это из географии. К сведению.
Добавить в моё избранное
6 мин, 5 сек 6178
Вывески двойные — немецко-русские. Язык тройной. Вроде одеколона. Украинский, русский, немецкий.
Интересный городок. Летом пыль — жуть. А это было зимой. В 1927 году. Снег был до окон, до крыш, до безобразия.
У Халтурина — это значит в клубе им. Ст. Халтурина. Клуб совторгслужащих. Раньше назывался приказчичий. Когда переименовали, все думали, что будет вроде ресторана-кабаре. Халтурный клуб.
Клуб — культурный центр города. Напротив маленькая электростанция. Сидишь в клубе, и кажется, будто на пароходе. Гул и трясение. И весь переулок в гуле. На дощечке написано, что переулок Театральный. А на самом деле это «Брешка» или«Брехаловка». Как хотите.
На Брешке два кино. Один «имени Карла Маркс» («а» не уместилось). Вечерами по Брешке гуляние. Вся Брешка — два квартала. Девушки идут посередине. Плывут, медленно колыхаясь. Как плывут арбузные корки у волжских пристаней. А по бокам шпалерами стоят парни. Парни щелкают подсолнухи и«причепляются». Весь переулок черный от семячной шелухи. Семячки там называют «покровским разговором». Клуб стоит против Брешки. Перед клубом снег опален светом электростанции. Электростанция маленькая, длинношеяя. С длиннущей железной трубой. Похожа на жирафу. На трубе сверху нашлепка. Из-под нашлепки дым.
В клубе нет ничего от Брехаловки. Там, в клубе, библиотечка, журналы первой свежести, чистота, хоркружок и «просьба вытирать ноги». В клуб меня пригласил знакомый врач. Его называют «санитарно-поэтический доктор». Он «санпрос» и пишет стихи.
Библиотекарша — интеллигентная, в шляпке и валенках — сказала мне: «Приходите к нам завтра. У нас вот тоже кружок есть. Литературный». И смутилась.
Стыдное это слово — литература. Скажет человек, а самому совестно станет.
Кружок по составу оказался такой. Анкеты я не проводил. А так, на глаз. Служащие девицы. Нарсудья. Врач. Учительницы. (И одна даже тетка Пильняка.) Жена одного врача с подругой. (Ко мне обращалась — не товарищ, не гражданин, а «мусью».) Безрукий немец, страстный шахматист и футболист. (Фигуры двигает зубами. В футбол гарантирован от «хенца».) Поэт-красноармеец, поэт-бухгалтер, местный драматург, автор многих пьес на украинском языке. Потом один из Наркомзема, кажется, спец по вопросам природы искусства. Как оно, что и кому. Втихомолку пишет повесть для «Красной нови». (Жена выболтала.) Председатель кружка — служащий Наркомфина местного. Редактор стенгазеты. Человек хороший, серьезный, вдумчивый, читающий. Тоже стихами страдает.
Сначала председатель читал свои стихи. Что-то об утре в лагере. Я держался критиком, курил трубку. Стихи были слабые, мученные, как замытая акварель. И рифмы старенькие, глагольные (идут-ведут). Указал на это. А для сравнения — рифму Маяковского. Автор стал спорить. Красноармеец тоже. «Мы, говорит, — не футуристы. Одна непонятность будет». А искусствовед из Наркомзема, злоедущий парень, говорит: «Белинский сказал то да се (это он, оказалось, всегда от Белинского танцует), а вот почему Маяковский совсем непонятен? А?» (Все обрадовались: уели москвича.) — А вы читали его? — спрашиваю.
— Пробовали и ни черта не понимаем. Что это за поэт, который непонятный? Белинский сказал… — Да вы, — говорю, — просто не привыкли к его форме. Читать его не научились… На это просто все обиделись. И эпидемически-поэтический доктор, и нарсудья, и учительницы.
— Славу богу, грамотные!
— Мудрить нечего, вот что.
— Белинский сказал… — Позвольте, я вам что-нибудь прочту из Маяковского?
Снисходительно согласились.
Комната была небольшая. Голос у меня не комнатный. «Синеблузый» голос. До Маяковского далеко. До волжских водоливов ближе. А они, как известно, с баржи на баржу в половодье выражаются. Без натуги. Вполголоса.
Прочел я «Левый марш» Маяковского. Много раз слышал и усвоил, сколько мог, его манеру.
Возбужденные глаза, и слышно, как электростанция гудит. Кончил. У безрукого немца движение… зааплодировать ногами. И вдруг все сразу заговорили смущенно и восторженно:
— Да, это, действительно, другое дело.
— Замечательно!
— Силища какая!
— Вы нарочно понятное выбрали!
— Прочтите еще!
— Еще! Еще!
Но кто-то вспомнил, что «Левый марш» в кружке читали и«не поняли».
Прочел им «Необычайное происшествие», «В Гаванне все разграничено четко» и многое другое.
«Шумный успех», как говорят рецензенты. Привлеченные моим неизмеренным громкогласием, пришли из других кружков. Пришлось перейти всем в большую комнату, где была читальня. Читальню закрыли. Но многие остались слушать.
Нашлись в библиотеке книги Маяковского. Читал с любой страницы, где откроется. Все оказалось понятным. И тогда посыпались вопросы:
— Что такое Леф? Что такое футуризм? Какие книги есть у Маяковского?
Много вопросов не по существу. Вернее «о существе» — сколько лет Маяковскому, женат ли?
Интересный городок. Летом пыль — жуть. А это было зимой. В 1927 году. Снег был до окон, до крыш, до безобразия.
У Халтурина — это значит в клубе им. Ст. Халтурина. Клуб совторгслужащих. Раньше назывался приказчичий. Когда переименовали, все думали, что будет вроде ресторана-кабаре. Халтурный клуб.
Клуб — культурный центр города. Напротив маленькая электростанция. Сидишь в клубе, и кажется, будто на пароходе. Гул и трясение. И весь переулок в гуле. На дощечке написано, что переулок Театральный. А на самом деле это «Брешка» или«Брехаловка». Как хотите.
На Брешке два кино. Один «имени Карла Маркс» («а» не уместилось). Вечерами по Брешке гуляние. Вся Брешка — два квартала. Девушки идут посередине. Плывут, медленно колыхаясь. Как плывут арбузные корки у волжских пристаней. А по бокам шпалерами стоят парни. Парни щелкают подсолнухи и«причепляются». Весь переулок черный от семячной шелухи. Семячки там называют «покровским разговором». Клуб стоит против Брешки. Перед клубом снег опален светом электростанции. Электростанция маленькая, длинношеяя. С длиннущей железной трубой. Похожа на жирафу. На трубе сверху нашлепка. Из-под нашлепки дым.
В клубе нет ничего от Брехаловки. Там, в клубе, библиотечка, журналы первой свежести, чистота, хоркружок и «просьба вытирать ноги». В клуб меня пригласил знакомый врач. Его называют «санитарно-поэтический доктор». Он «санпрос» и пишет стихи.
Библиотекарша — интеллигентная, в шляпке и валенках — сказала мне: «Приходите к нам завтра. У нас вот тоже кружок есть. Литературный». И смутилась.
Стыдное это слово — литература. Скажет человек, а самому совестно станет.
Кружок по составу оказался такой. Анкеты я не проводил. А так, на глаз. Служащие девицы. Нарсудья. Врач. Учительницы. (И одна даже тетка Пильняка.) Жена одного врача с подругой. (Ко мне обращалась — не товарищ, не гражданин, а «мусью».) Безрукий немец, страстный шахматист и футболист. (Фигуры двигает зубами. В футбол гарантирован от «хенца».) Поэт-красноармеец, поэт-бухгалтер, местный драматург, автор многих пьес на украинском языке. Потом один из Наркомзема, кажется, спец по вопросам природы искусства. Как оно, что и кому. Втихомолку пишет повесть для «Красной нови». (Жена выболтала.) Председатель кружка — служащий Наркомфина местного. Редактор стенгазеты. Человек хороший, серьезный, вдумчивый, читающий. Тоже стихами страдает.
Сначала председатель читал свои стихи. Что-то об утре в лагере. Я держался критиком, курил трубку. Стихи были слабые, мученные, как замытая акварель. И рифмы старенькие, глагольные (идут-ведут). Указал на это. А для сравнения — рифму Маяковского. Автор стал спорить. Красноармеец тоже. «Мы, говорит, — не футуристы. Одна непонятность будет». А искусствовед из Наркомзема, злоедущий парень, говорит: «Белинский сказал то да се (это он, оказалось, всегда от Белинского танцует), а вот почему Маяковский совсем непонятен? А?» (Все обрадовались: уели москвича.) — А вы читали его? — спрашиваю.
— Пробовали и ни черта не понимаем. Что это за поэт, который непонятный? Белинский сказал… — Да вы, — говорю, — просто не привыкли к его форме. Читать его не научились… На это просто все обиделись. И эпидемически-поэтический доктор, и нарсудья, и учительницы.
— Славу богу, грамотные!
— Мудрить нечего, вот что.
— Белинский сказал… — Позвольте, я вам что-нибудь прочту из Маяковского?
Снисходительно согласились.
Комната была небольшая. Голос у меня не комнатный. «Синеблузый» голос. До Маяковского далеко. До волжских водоливов ближе. А они, как известно, с баржи на баржу в половодье выражаются. Без натуги. Вполголоса.
Прочел я «Левый марш» Маяковского. Много раз слышал и усвоил, сколько мог, его манеру.
Возбужденные глаза, и слышно, как электростанция гудит. Кончил. У безрукого немца движение… зааплодировать ногами. И вдруг все сразу заговорили смущенно и восторженно:
— Да, это, действительно, другое дело.
— Замечательно!
— Силища какая!
— Вы нарочно понятное выбрали!
— Прочтите еще!
— Еще! Еще!
Но кто-то вспомнил, что «Левый марш» в кружке читали и«не поняли».
Прочел им «Необычайное происшествие», «В Гаванне все разграничено четко» и многое другое.
«Шумный успех», как говорят рецензенты. Привлеченные моим неизмеренным громкогласием, пришли из других кружков. Пришлось перейти всем в большую комнату, где была читальня. Читальню закрыли. Но многие остались слушать.
Нашлись в библиотеке книги Маяковского. Читал с любой страницы, где откроется. Все оказалось понятным. И тогда посыпались вопросы:
— Что такое Леф? Что такое футуризм? Какие книги есть у Маяковского?
Много вопросов не по существу. Вернее «о существе» — сколько лет Маяковскому, женат ли?
Страница 1 из 2
