Сохач сидел на корточках около огонька и наблюдал, как в чугунном котелке, подвешенном на рогатке над костром, быстро таял снег. Старик любил пить воду, добытую именно таким способом, как делают башкиры, — и вода вкуснее, и для здоровья пользительнее.
Добавить в моё избранное
39 мин, 34 сек 12065
Еще издали было видно, как над ельником, окружавшим сайму Тараса Семеныча живой зеленой стеной, поднимался синей струйкой дымок.
— Ишь обрадовался… — ворчал Сохач, с трудом шагая по снегу.
— Козу зарезал и печку затопил… Ни жалости, ни совести, а только свою утробу тешит.
Чуйка с радостным лаем унеслась вперед, предчувствуя хорошую поживу.
Тарас Семеныч, рослый старик с седой бородой, сидел перед своей избушкой на корточках и свежевал только что убитую козу, от которой еще шел пар.
— Ну тебя, Чуйка… — ворчал он на собаку, которая с визгом начала вертеться кругом него.
— Чему обрадовалась-то, глупая?
Появление Чуйки не понравилось Тарасу Семенычу, и он с тревогой посмотрел на ельник за саймой. Наверно, сейчас и Сохач приплетется… Учуял, колдун! Вот тоже навязался сосед — умереть спокойно не даст. Действительно, минут через пять показался из ельника и Сохач.
— Вот чертушка-то принесло… — ворчал Тарас Семеныч, поднимаясь, и прибавил громко: — Здравствуй, Сохач… — И ты здравствуй, Тарас… Гость подошел к убитой козе, потрогал ее ногой, покачал головой и проговорил:
— Кровь… большой грех… Тарас Семеныч молчал, почесывая в затылке. Ну, теперь начнет Сохач душу выматывать.
— Што это? — спрашивал Сохач, опять трогая козу ногой.
— Как што? Разве не видишь: коза… — А кто ее убил, козу?
— А ты думаешь, што я? — быстро заговорил Тарас Семеныч.
— Я вот тут около избы утром-то подбираю дрова, а под Малиновой как кто-то запалит… Ну, я туда… Бегу, даже задохся, и вижу, как человек какой-то бежит в гору… Это он, значит, меня увидал, испугался и убежал. Ну, а коза лежит на снегу убитая. Я ее и того… Чего, думаю, пропадать напрасно добру? Взял да вот и принес сюда… Только и всего.
— Ах, Тарас, Тарас… И козу, божью тварь, зарезал, и меня обмануть хочешь… — Да вот сейчас с места не сойти, Сохач! И не думал убивать козу… На што она мне? Эка невидаль, подумаешь… Слава богу, достаточно видал этих самых коз в лесу. Даже сколько угодно… — Значит, видел человека, который застрелил ее?
— Своими глазами видел, вот сейчас провалиться… Как увидел меня, и сейчас в гору побежал.
— Так, так… А как же следов-то после него не осталось, Тарас? Я все время шел по твоему следу — и он вывел на сайму. Вот ты обманываешь меня, а след всю правду сказал… Это замечание сконфузило Тараса Семеныча, и он только замычал, как бык, припертый к стене.
— Ну, говори, — не унимался Сохач.
— Обманывай… ну! Сейчас все врал, ну што стоит еще приврать малую толику… Ах, Тарас, Тарас!
— Да што ты ко мне привязался со следами?! — зарычал Тарас Семеныч.
— Возьми глаза в зубы и погляди хорошенько… — Так, так… Это не человек от тебя убежал, а твоя совесть. Да… Вот следов-то и не осталось. Верно говорю… Тарас Семеныч для чего-то снял с головы шапку и сердито бросил ее оземь. Потом он молча присел к козе и принялся доканчивать свою работу. Чуйка радостно взвизгнула, ожидая лакомой подачки. Сохач смотрел на них и качал головой.
— Тарас… Тарас Семеныч молчал.
— Тарас… — Отстань, смола!
— Вот я гляжу на вас, Тарас, то есть на тебя да на Чуйку, — как есть, два сапога — пара.
— Ты меня к псу приравниваешь?
— А ежели у вас одно с ним ремесло? Ишь, как пес-то радуется… И ты тоже радуешься. Только пес глупая тварь, а ты должон чувствовать. Ну, убил козу, сожрешь ее в неделю, а потом опять надо убивать… Бегала бы теперь божья тваринка, радовалась, а сейчас вот только рожки да ножки останутся. Хорошо это?
Тарас Семеныч молчал, продолжая свое дело. Рядом с Сохачом он казался великаном, и было странно видеть, как маленький, тщедушный старичонка донимал его, точно комар.
— Ну, што ты молчишь, ненасытная утроба? — приставал Сохач.
— Говори свои слова, ежели у тебя есть совесть… — И скажу! Думаешь, ничего не скажу? А вот возьму и скажу… — сердито отозвался Тарас Семеныч.
— Вот ты пристал ко мне, што я козу застрелил… Хорошо. Ежели бы и в самом деле я ее пристрелил, ну, што из этого? Ежели бы по своему зверству и другую пристрелил — опять ровно ничего… Для чего, по-твоему, создана всякая травка и всякая тварь? Ну-ка, скажи? На потребу человека… Чуйка, цыц! Куды морду суешь? Да, на потребу… Значит, я взял да и пристрелил козу, потому как она для моей потребы выросла в лесу… Колют же разную домашнюю тварь: и корову, и теленка, и овцу, и свинью, и курицу. Это как, по-твоему-то, выйдет?
— А нехорошо выйдет… Вот тебе и мой сказ. Ежели можно, например, без этого жить… — Ну, хорошо… Теперь не стали бы резать домашнюю скотину — куда бы ее деть? У меня три телушки народились, а мне всего одну под силу выкормить!
— Отдай другим, у которых нет… — Я отдам, другой отдаст, а под конец этой самой скотины столько разведется, што она нас съест или все одно передохнет с голоду.
— Ишь обрадовался… — ворчал Сохач, с трудом шагая по снегу.
— Козу зарезал и печку затопил… Ни жалости, ни совести, а только свою утробу тешит.
Чуйка с радостным лаем унеслась вперед, предчувствуя хорошую поживу.
Тарас Семеныч, рослый старик с седой бородой, сидел перед своей избушкой на корточках и свежевал только что убитую козу, от которой еще шел пар.
— Ну тебя, Чуйка… — ворчал он на собаку, которая с визгом начала вертеться кругом него.
— Чему обрадовалась-то, глупая?
Появление Чуйки не понравилось Тарасу Семенычу, и он с тревогой посмотрел на ельник за саймой. Наверно, сейчас и Сохач приплетется… Учуял, колдун! Вот тоже навязался сосед — умереть спокойно не даст. Действительно, минут через пять показался из ельника и Сохач.
— Вот чертушка-то принесло… — ворчал Тарас Семеныч, поднимаясь, и прибавил громко: — Здравствуй, Сохач… — И ты здравствуй, Тарас… Гость подошел к убитой козе, потрогал ее ногой, покачал головой и проговорил:
— Кровь… большой грех… Тарас Семеныч молчал, почесывая в затылке. Ну, теперь начнет Сохач душу выматывать.
— Што это? — спрашивал Сохач, опять трогая козу ногой.
— Как што? Разве не видишь: коза… — А кто ее убил, козу?
— А ты думаешь, што я? — быстро заговорил Тарас Семеныч.
— Я вот тут около избы утром-то подбираю дрова, а под Малиновой как кто-то запалит… Ну, я туда… Бегу, даже задохся, и вижу, как человек какой-то бежит в гору… Это он, значит, меня увидал, испугался и убежал. Ну, а коза лежит на снегу убитая. Я ее и того… Чего, думаю, пропадать напрасно добру? Взял да вот и принес сюда… Только и всего.
— Ах, Тарас, Тарас… И козу, божью тварь, зарезал, и меня обмануть хочешь… — Да вот сейчас с места не сойти, Сохач! И не думал убивать козу… На што она мне? Эка невидаль, подумаешь… Слава богу, достаточно видал этих самых коз в лесу. Даже сколько угодно… — Значит, видел человека, который застрелил ее?
— Своими глазами видел, вот сейчас провалиться… Как увидел меня, и сейчас в гору побежал.
— Так, так… А как же следов-то после него не осталось, Тарас? Я все время шел по твоему следу — и он вывел на сайму. Вот ты обманываешь меня, а след всю правду сказал… Это замечание сконфузило Тараса Семеныча, и он только замычал, как бык, припертый к стене.
— Ну, говори, — не унимался Сохач.
— Обманывай… ну! Сейчас все врал, ну што стоит еще приврать малую толику… Ах, Тарас, Тарас!
— Да што ты ко мне привязался со следами?! — зарычал Тарас Семеныч.
— Возьми глаза в зубы и погляди хорошенько… — Так, так… Это не человек от тебя убежал, а твоя совесть. Да… Вот следов-то и не осталось. Верно говорю… Тарас Семеныч для чего-то снял с головы шапку и сердито бросил ее оземь. Потом он молча присел к козе и принялся доканчивать свою работу. Чуйка радостно взвизгнула, ожидая лакомой подачки. Сохач смотрел на них и качал головой.
— Тарас… Тарас Семеныч молчал.
— Тарас… — Отстань, смола!
— Вот я гляжу на вас, Тарас, то есть на тебя да на Чуйку, — как есть, два сапога — пара.
— Ты меня к псу приравниваешь?
— А ежели у вас одно с ним ремесло? Ишь, как пес-то радуется… И ты тоже радуешься. Только пес глупая тварь, а ты должон чувствовать. Ну, убил козу, сожрешь ее в неделю, а потом опять надо убивать… Бегала бы теперь божья тваринка, радовалась, а сейчас вот только рожки да ножки останутся. Хорошо это?
Тарас Семеныч молчал, продолжая свое дело. Рядом с Сохачом он казался великаном, и было странно видеть, как маленький, тщедушный старичонка донимал его, точно комар.
— Ну, што ты молчишь, ненасытная утроба? — приставал Сохач.
— Говори свои слова, ежели у тебя есть совесть… — И скажу! Думаешь, ничего не скажу? А вот возьму и скажу… — сердито отозвался Тарас Семеныч.
— Вот ты пристал ко мне, што я козу застрелил… Хорошо. Ежели бы и в самом деле я ее пристрелил, ну, што из этого? Ежели бы по своему зверству и другую пристрелил — опять ровно ничего… Для чего, по-твоему, создана всякая травка и всякая тварь? Ну-ка, скажи? На потребу человека… Чуйка, цыц! Куды морду суешь? Да, на потребу… Значит, я взял да и пристрелил козу, потому как она для моей потребы выросла в лесу… Колют же разную домашнюю тварь: и корову, и теленка, и овцу, и свинью, и курицу. Это как, по-твоему-то, выйдет?
— А нехорошо выйдет… Вот тебе и мой сказ. Ежели можно, например, без этого жить… — Ну, хорошо… Теперь не стали бы резать домашнюю скотину — куда бы ее деть? У меня три телушки народились, а мне всего одну под силу выкормить!
— Отдай другим, у которых нет… — Я отдам, другой отдаст, а под конец этой самой скотины столько разведется, што она нас съест или все одно передохнет с голоду.
Страница 3 из 11
