Повелитель блох

Признаться, что я сам того не знаю, что все мое искусство бессильно развязать узел, в который заплетаются все линии, и даже, когда я рассматриваю этот главный звездный знак гороскопа, у меня становится совсем скверно на душе и моя почтенная голова мне самому представляется в виде подставки для чепца, сделанной из пестро размалеванного картона? Нет, не унижу себя таким признанием, которое даст ему лишнее оружие против меня. Лучше навру-ка я этому болвану, воображающему себя невесть каким умником, что-нибудь такое, чтобы его мороз подрал по коже и у него пропала бы всякая охота к дальнейшим расспросам».

— Обожаемый мой, — вновь заговорил укротитель блох, приняв озабоченный вид, — обожаемый мой господин Тис, не требуйте от меня, чтобы я рассказал вам об этом событии. Вы знаете, что хотя гороскоп и открывает нам ясно и подробно многие грядущие обстоятельства жизни, но каков будет исход грозящей опасности, пребывает от нас в полном мраке, и тут возможны и допустимы лишь некоторые гадательные и смутные указания. Такова воля вечной премудрости. Я слишком вас люблю, дражайший господин Тис, как превосходного и сердечного человека, чтобы тревожить и пугать вас прежде времени; в противном случае я сказал бы вам по крайней мере, что событие, которое должно даровать вам сознание вашего могущества, в то же самое мгновение может разрушить ваш теперешний образ, причем это будет сопровождаться ужаснейшими муками ада. Но нет! Я умолчу и об этом, и больше ни слова о гороскопе. Только, прошу вас, не тревожьтесь, дражайший господин Тис, хотя дело и обстоит очень плохо и я, по всем моим научным данным, едва ли могу предсказать хороший исход вашему приключению. Быть может, все-таки и спасет вас от грозной опасности какое-нибудь совершенно непредвиденное сочетание светил, которое пока еще лежит вне круга наших наблюдений.

Перегринус дивился бесстыдному вероломству Левенгука, но в то же время все обстоятельства дела, положение, в котором находился перед ним, сам того не подозревая, Левенгук, показались ему столь необычайными, столь забавными, что он не мог удержаться и разразился звонким смехом.

— Ну, чему вы смеетесь, — спросил, несколько оторопев, укротитель блох, — ну, чему вы смеетесь, достойнейший мой господин Тис?

— Вы поступаете, — отвечал Перегринус, все еще продолжая смеяться, — вы поступаете очень умно, господин Левенгук, что, щадя меня, умалчиваете о грозном событии. Ибо, помимо того что вы слишком расположены ко мне, чтобы пугать и тревожить меня, у вас есть на то и другая важная причина, а именно — что вы сами ровнехонько ничего не знаете об этом событии. Тщетны были все ваши старания развязать запутанный узел; со всей вашей астрологией тут далеко не уйдешь; и не упади вам на нос, лишившись чувств, мастер-блоха, со всем вашим искусством дело бы обстояло куда как плохо!

Ярость запылала на лице Левенгука, он сжал кулаки, заскрежетал зубами и так задрожал и зашатался, что неминуемо упал бы со стула, если бы Перегринус не ухватил его за руку так крепко, как ухватил за горло Георг Пепуш несчастного хозяина погребка. Но хозяину удалось спастись посредством ловкого прыжка в сторону. Вслед за тем Пепуш вылетел в дверь и вошел в комнату Левенгука как раз в то самое мгновение, как Перегринус крепко прижал его к стулу и он мог только яростно бормотать сквозь зубы: «Проклятый Сваммердам, верно, это твои проделки!» Как только Перегринус увидал своего приятеля Пепуша, он выпустил укротителя блох, пошел приятелю навстречу и озабоченно спросил, миновало ли то ужасное настроение, которое овладело им с такой губительной силой.

Пепуш, казалось, был тронут почти до слез, он уверял, что в жизнь свою не наделал стольких бессмысленных глупостей, как сегодня, причем главной глупостью он считает, что, пустив себе в лесу пулю в лоб, он в каком-то кабаке — сам не знает, было ли то у Процлера, в «Лебеде», в Вейденгофе или еще где-нибудь, — наболтал добрым людям невесть что, а хозяина хотел злодейски задушить всего лишь за то, что из отрывочных речей его он вывел намек на самое счастливейшее событие, какое могло только быть для него (для Пепуша). Теперь все его злоключения должны скоро достигнуть высшей точки, ибо слишком невероятно, чтобы добрые граждане не сочли все его речи, все его поведение за сильнейший припадок умопомешательства, и он должен теперь бояться, как бы не пришлось ему, вместо того чтобы насладиться плодами самого радостного для него события, попасть в сумасшедший дом. Пепуш намекнул затем на то, что хозяин кабачка рассказал о поведении и о речах Перегринуса, и, покраснев и потупив глаза, спросил, возможны ли, мыслимы ли в нынешние времена, когда с лица земли исчез всякий героизм, такая жертва, такое отречение в пользу несчастного друга, каким он даже не смеет верить.