В самой глубине Чехии, в одной деревне, жил мужик хуторянин. Женился он на богатой, но жена его оказалась такой лентяйкой, что дошли они до последней бедности, до горькой нужды. А при этой-то горькой нужде было у них семеро сыновей. Сыновья подросли, кончили школу и разбрелись по белу свету-дескать, чего нам дома оставаться!
Добавить в моё избранное
21 мин, 59 сек 846
Крошатка свежая, вот счастье-то! Оба задымили вовсю. Старик Горошек говорит ей:
— Будь у нас в доме полной хозяйкой. А Гонза поддакивает.
Посидели. Потом Гонза спрашивает:
— Ну, где кто спать будет? У нас ни кровати, ни перинки, ничегошеньки нет!
Золушка говорит:
— Я лягу спать в хлеву, там соломы много. Пожелали друг другу доброй ночи, батрачка пошла в конюшню, мужики в горницу, легли у стола на лавку.
Старик снял куртку, улегся на один бок, Гонза — на другой.
Утром старик вышел в сени, а там — полон ушат молока стоит. Коровы и козы уже подоены. Он и руки врозь — что такое? А Гонза говорит:
— Видите, батя, какое счастье к нам в дом пришло, теперь сможем кой-какой грошик отложить.
Вот приходит еврейка, принесла большую крынку:
— Сегодня налейте полную.
Старый Горошек не знает, как и взяться. Гонза зовет:
— Ну-ка, новая хозяйка, налей ты.
Налила, а ничуть не заметно: в ушате словно и не убавилось. Старик с Гонзой просто не знают, куда девать молоко, так его много. Решили только вершки снимать. На потолке — кадушки, лоханки кучей свалены. Золушка перемыла их, выскребла. Доила два раза в день и ставила молоко в тепло.
Гонза только досадовал, что у нее такое имя нехорошее.
— Деревенские смеяться над нами будут. А она отвечает:
— Об этом не тужи, придет время, будет у меня другое имя.
Так проходил день за днем. Гонза гонял скотину на выгон, старик пахал, а новая хозяйка все по дому делала. Старик повеселел. И молока все больше прибавлялось.
— Что, — дескать, — со сметаной-то делать будем?
— В субботу собью ее, пусть в доме будет масло.
В субботу разыскала она старую маслобойку, выпарила ее, и стали они втроем пахтать. Три раза пришлось ей в маслобойку сметану наливать! Промыла, сложила — масла полна кадушка! Старик просто в недоумение пришел, глазам не верит.
Хватились, — а соли-то мет. Она достает из кармана монету, подает Гонзе — деньги какие-то не наши, он таких и не видывал никогда — и говорит:
— Сходи купи пять фунтов соли.
Гонза принес, она тут же высыпала соль на стол, взяла топорик, потолкла ее обушком. Взвесила масло — тридцать фунтов. Старик чуть с ума не сошел — что только в доме творится! Снесла масло на погреб, чтоб застыло, а вечерком, дескать, как отдохну, отнесу его в город, продам. Гонза взял мел, стал считать, сколько выручит, даже и сосчитать не смог.
— Теперь нужна мне корзинка, в чем понести.
Гонза сейчас же побежал, приволок травяную корзину. Старик за голову схватился:
— Да ты что, спятил, что ли, это ведь корзина травяная, а не для масла! Вот видишь, — говорит он Золушке, — у нашего Гонзы не все дома.
Та хохочет, а Гонза повернулся, схватил в сенях со шкафа лукошко и прямо вместе с наседкой притащил в горницу.
— Ну, это человек блажной! Не мучь уж его, а то он совсем очумеет, видишь — мечется, ровно угорелый. На чердаке висит корзинка, еще от старухи осталась, сходи сама.
Но Гонза не мешкает, сам побежал на чердак, принес корзинку. Золушка открыла ее, а там полно мышиных гнезд. Побежала во двор, в навозной жиже ее вымыла, на речке выполоскала и несет в горницу чистую корзинку.
— Теперь, — дескать, — дайте мне под масло лоскут чистого миткаля.
— Да что ты, милая, какой там у нас миткаль. Рубашек и тех нет. С тех пор как старуха померла, в доме белья ни ниточки не осталось.
Золушка завернулась, никому ни слова не сказала и мигом принесла подмышкой сверток белого миткаля. Оторвала три куска, чтоб масло завернуть, остаток убрала.
А Гонза наш так и вьется вокруг Золушки:
— Не откажи, — говорит, — сшей мне из этого куска рубашку в воскресенье погулять. Ведь все парни рубашки носят и смеются надо мной, что у меня даже и рубашки нет.
— Ладно, ладно, вот погоди, продам масло, что-нибудь уж тебе сварганю.
Под вечер отправилась она в город, а через час ворочается и высыпает на стол кучу грошей. Старый Горошек чуть не рехнулся. Столько денег! Хочет отдать Золушке за миткаль-то, а та не берет:
— Не надо, не надо, после отдадите, когда побогаче будете.
А в тот вечер, когда Золушка ушла в город, приковыляла к их дому какая-то старушка:
— Пустите, люди добрые, переночевать. Могкет, и хлеба кусочек подадите, не ела ничего.
А старый Горошек, с тех пор как заимел ловкую работницу, которая умела изо всякой беды его вывести, уж не ворчал, как бывало раньше.
— Гонзик, дай ей чего-нибудь поесть, небось с голоду не помрем, обойдемся.
И старушка немедля вошла в их дом, да так смело, как будто всю жизнь у них жила, все знает, куда как идти.
— А чья же вы будете, откуда?
— Я Золушки вашей бабушка.
— А, вот что, — говорит Горошек.
— Будь у нас в доме полной хозяйкой. А Гонза поддакивает.
Посидели. Потом Гонза спрашивает:
— Ну, где кто спать будет? У нас ни кровати, ни перинки, ничегошеньки нет!
Золушка говорит:
— Я лягу спать в хлеву, там соломы много. Пожелали друг другу доброй ночи, батрачка пошла в конюшню, мужики в горницу, легли у стола на лавку.
Старик снял куртку, улегся на один бок, Гонза — на другой.
Утром старик вышел в сени, а там — полон ушат молока стоит. Коровы и козы уже подоены. Он и руки врозь — что такое? А Гонза говорит:
— Видите, батя, какое счастье к нам в дом пришло, теперь сможем кой-какой грошик отложить.
Вот приходит еврейка, принесла большую крынку:
— Сегодня налейте полную.
Старый Горошек не знает, как и взяться. Гонза зовет:
— Ну-ка, новая хозяйка, налей ты.
Налила, а ничуть не заметно: в ушате словно и не убавилось. Старик с Гонзой просто не знают, куда девать молоко, так его много. Решили только вершки снимать. На потолке — кадушки, лоханки кучей свалены. Золушка перемыла их, выскребла. Доила два раза в день и ставила молоко в тепло.
Гонза только досадовал, что у нее такое имя нехорошее.
— Деревенские смеяться над нами будут. А она отвечает:
— Об этом не тужи, придет время, будет у меня другое имя.
Так проходил день за днем. Гонза гонял скотину на выгон, старик пахал, а новая хозяйка все по дому делала. Старик повеселел. И молока все больше прибавлялось.
— Что, — дескать, — со сметаной-то делать будем?
— В субботу собью ее, пусть в доме будет масло.
В субботу разыскала она старую маслобойку, выпарила ее, и стали они втроем пахтать. Три раза пришлось ей в маслобойку сметану наливать! Промыла, сложила — масла полна кадушка! Старик просто в недоумение пришел, глазам не верит.
Хватились, — а соли-то мет. Она достает из кармана монету, подает Гонзе — деньги какие-то не наши, он таких и не видывал никогда — и говорит:
— Сходи купи пять фунтов соли.
Гонза принес, она тут же высыпала соль на стол, взяла топорик, потолкла ее обушком. Взвесила масло — тридцать фунтов. Старик чуть с ума не сошел — что только в доме творится! Снесла масло на погреб, чтоб застыло, а вечерком, дескать, как отдохну, отнесу его в город, продам. Гонза взял мел, стал считать, сколько выручит, даже и сосчитать не смог.
— Теперь нужна мне корзинка, в чем понести.
Гонза сейчас же побежал, приволок травяную корзину. Старик за голову схватился:
— Да ты что, спятил, что ли, это ведь корзина травяная, а не для масла! Вот видишь, — говорит он Золушке, — у нашего Гонзы не все дома.
Та хохочет, а Гонза повернулся, схватил в сенях со шкафа лукошко и прямо вместе с наседкой притащил в горницу.
— Ну, это человек блажной! Не мучь уж его, а то он совсем очумеет, видишь — мечется, ровно угорелый. На чердаке висит корзинка, еще от старухи осталась, сходи сама.
Но Гонза не мешкает, сам побежал на чердак, принес корзинку. Золушка открыла ее, а там полно мышиных гнезд. Побежала во двор, в навозной жиже ее вымыла, на речке выполоскала и несет в горницу чистую корзинку.
— Теперь, — дескать, — дайте мне под масло лоскут чистого миткаля.
— Да что ты, милая, какой там у нас миткаль. Рубашек и тех нет. С тех пор как старуха померла, в доме белья ни ниточки не осталось.
Золушка завернулась, никому ни слова не сказала и мигом принесла подмышкой сверток белого миткаля. Оторвала три куска, чтоб масло завернуть, остаток убрала.
А Гонза наш так и вьется вокруг Золушки:
— Не откажи, — говорит, — сшей мне из этого куска рубашку в воскресенье погулять. Ведь все парни рубашки носят и смеются надо мной, что у меня даже и рубашки нет.
— Ладно, ладно, вот погоди, продам масло, что-нибудь уж тебе сварганю.
Под вечер отправилась она в город, а через час ворочается и высыпает на стол кучу грошей. Старый Горошек чуть не рехнулся. Столько денег! Хочет отдать Золушке за миткаль-то, а та не берет:
— Не надо, не надо, после отдадите, когда побогаче будете.
А в тот вечер, когда Золушка ушла в город, приковыляла к их дому какая-то старушка:
— Пустите, люди добрые, переночевать. Могкет, и хлеба кусочек подадите, не ела ничего.
А старый Горошек, с тех пор как заимел ловкую работницу, которая умела изо всякой беды его вывести, уж не ворчал, как бывало раньше.
— Гонзик, дай ей чего-нибудь поесть, небось с голоду не помрем, обойдемся.
И старушка немедля вошла в их дом, да так смело, как будто всю жизнь у них жила, все знает, куда как идти.
— А чья же вы будете, откуда?
— Я Золушки вашей бабушка.
— А, вот что, — говорит Горошек.
Страница 2 из 6
